— А что такого-то? Все равно после к жене бегут, ах, моя родная, ах, милая, то все хлам и тлен, одна ты мне звезда путеводная. Ну, так хоть знать, с кем вошкается.

— Сводный отряд поблядушек Каменева, — усмехнулась тогда Наталья, — на первый второй рассчитайсь.

— Фу ты циничная какая, Натали.

— Уж какая есть, Ириш.

И вот теперь сидит напротив смуглая, беременная, возможно, от ее собственного когда-то возлюбленнейшего мужа…

— Ах, черт! — она со стуком положила на стол чайную ложку.

Инга перестала жевать и глаза сразу стали испуганными. Наталья махнула рукой, смеясь:

— Я так. Доедай.

Ушла в спальню, упала на мягкий пуфик, разглядывая себя в зеркале. Как ты сказала, дорогуша? Привычное такое — возлюбленнейший… Смеялись еще, вместе, после любви. А теперь вспомни, как он тебя обкладывал сетями, как настойчиво добивался. Пару лет потратил, чтоб завоевать. И точно ли ты его так сильно любила? Или как в том анекдоте, решила, ему проще дать, чем объяснить… Он тебя взял по всем правилам крепостной осады. Потому что он так хотел. И был в этом методичен и терпелив, упорен и энергичен.

— Твою бы энергию, Петенька, да в твой бы талант, — сказала зеркалу.

В мастерских стояла сонная тишина, хотя давно уже прошло утро, и время нехотя подбиралось к полудню. По лестнице они поднимались вместе. Наталья, идя позади, сказала вполголоса:

— Я тебя доведу и уйду. Чтоб никто не зацепил вдруг. Если надо будет, насчет билета, звони, поняла?

— Да. Спасибо. А ему… — Инга замялась, у входа в гулкий большой зал, — если он спросит, я где ночевала, что сказать?

— Да скажи правду. Делов-то, — Наталья подбадривающе улыбнулась, осторожно обходя рассыпанные на полу грязные пластиковые тарелки.

Дверь в мастерскую Петра была прикрыта, и, берясь за ручку, Инга повернулась в сумраке коридора.

— Спасибо вам, Наташа. Вы хорошая.

— Иди уже.

Наталья отступила в сторону, чтоб Петр, если не спит, не увидел ее. А Инга, открывая дверь, ступила внутрь.

Но Петр не спал.

Увидев ее на пороге, оторвался от подоконника, потирая густую щетину на подбородке. Усмехнулся, щуря исподлобья налитые кровью, и вдруг маленькие, с сильного похмелья, глазами.

— Так. И кто же это у нас? Южная охотница явилась?

— Я… — Инга отпустила дверную ручку, с удивлением глядя на подругу Виолу, что красная, сидела на диване, напряженно сложив ногу на ногу, и покачивая сапожком.

— А что? — с вызовом сказала внезапная Виолка, — если она такая дура, я сказала сама! А то лезут, а после чистенькие, да?

Инга прислонилась к стене. Ее снова тошнило, но некогда-некогда. Глухим голосом переспросила:

— Сказала что?

— Что надо, то и сказала! — Виолка вскочила и стала теснить ее к стене, делая очень страшные глаза, — и вообще молчи, у нас с Петром серьезный разговор! Про тебя.

— О, да-а, — подхватил Петр, — очень серьезный, такой классический разговор. С претензиями ко мне, от московской прописки, до алиментов! А того не знает твоя подружка, что я в курсе!

Он подошел, нависая над барышнями. Повторил, обдав их волной перегара:

— В курсе! Что обвинения в мою сторону — чистый пшик. Потому что Инга, о Инга, о, девочка, могла там с кем угодно! Вы, барышни, хоть бы договорились сперва, что мне предъявлять.

Инга молчала. Виолка вдруг заговорила быстро и несвязно, не отводя испуганных глаз от темного лица подруги. Что-то насчет, хотела как лучше, по справедливости. И вообще. И жалко.

И заревела в голос, старательно рыдая и закрывая руками сухие глаза.

Сумка, подумала Инга с невыносимым облегчением, вон она стоит. Ее надо взять. Какие у него красные губы. И подбородок этот. А кошелек в кармане. И куртка. Джинсы. Только сумка вот. Держась за мысль, она осторожно обошла Петра и плачущую Виолку, нагнулась и подцепила длинную ручку. Колесики послушно затарахтели.

— Ты куда это? — вдруг удивился Петр, — нет, стой. Ты скажи! Мне тут, некоторые, предъявляют. А ты так просто уйдешь и…

— Что ты хочешь? — закричала Инга, — что? Что сказать?

— Ты мне! Что я, видите ли, отец, да? — он шел сбоку, привычно взмахивая рукой, косил налитым глазом.

Инга остановилась у двери. Сказала, как малому ребенку, разделяя слова и ничего не видя от невыносимой злости:

— Может быть ты, Каменев. А может быть и Сережа Горчик. Двое вас, понял? И пошел ты, со своей московской пропиской!

Выскочила, гремя сумкой. Виолка следом заорала с облегчением:

— Дура ты, Михайлова, вечно влезешь! Подожди, я с тобой.