– Поступил в первом часу ночи… Доставлен нашей «Скорой». Данных никаких нет. При поступлении – без сознания. Налицо симптомы черепно-мозговой травмы, сотрясение головного мозга. После проведенных мероприятий довольно быстро пришел в себя. К утру состояние значительно улучшилось. Полагаю, подлежит переводу в неврологическое отделение.

– Какой больницы? – хищно спросил Степан Степанович. – Состояние позволяет перевести пациента в одну из городских больниц?

Щербаков пожал плечами и вздернул бородку.

– Полагаю, пока преждевременно, – ответил он. – Симптоматика пока еще яркая, больной, несомненно, лежачий, неадекватен… На вопросы отвечает с трудом. Данных о себе не сообщил.

– Зато «Скорая», разумеется, в милицию сообщила? – ядовито поинтересовался Ланской.

Иван Леонидович опять пожал плечами.

– Вот! Вот о чем я и говорю! – торжествующе объявил заведующий. – Криминальные контакты, визиты милиции… Мало нам неприятностей, которые мы получили по милости Ладыгина…

При этих словах он уничтожающе посмотрел на меня.

Я сделал виноватое лицо. Знал бы Степан Степанович, по чьей милости поступил к нему и этот пациент! Но я предпочел не афишировать своих возможностей.

– Так вот, – продолжил Степан Степанович. – Чью-то безответственность придется, как всегда, расхлебывать мне… Естественно, руководство спросит не с вас, оно спросит с меня…

Он распространялся в том же духе еще минут десять. Еще бы, более благодарной публики ему было бы трудно найти. На лицах коллег было написано вежливое внимание и стопроцентная покорность. Никому не хотелось нарушать субординацию и навязывать свое мнение начальству. Ходили слухи, что наш Степан Степаныч, придирчивый и бескомпромиссный, женат на деловой женщине, чуть ли не на банкирше – и дома ведет себя тише воды ниже травы. Нереализованное мужское начало он оттачивает об нас – словно старый самурайский клинок, которым когда-то сделает себе харакири.

После пятиминутки ко мне подошел Щербаков и выплеснул накопившееся:

– Послушайте, как это надоело! Ведь история не стоит выеденного яйца! Вызвали нашу «Скорую», доставили больного, оказали помощь… Не на улицу же его выкидывать! Эти постоянные поиски виноватого выводят меня из себя! Как вы полагаете?

– Ну что ж поделаешь! – легкомысленно заметил я. – Наш Степан Степанович всегда в поиске… – Нелегко мне далось это деланое легкомыслие, на самом деле я чувствовал себя как на иголках. – Так что ваш пациент, Иван Леонидович? Будете переводить в обычную больницу?

– Черта с два! – мрачно заявил Щербаков. – А если он даст дуба, а потом окажется, что он родственник какого-нибудь министра? Сам же Ланской меня и уничтожит. Я уже проконсультировал больного у невропатолога, он со мной согласен, что необходим постельный режим еще дней пять, как минимум. У них в отделении сейчас недобор – они не будут возражать…

– Ну, вот вы сами и ответили на свой вопрос, – сказал я с облегчением. – Как говорится, собака лает, а караван идет… Кстати, как вам наш генерал?

Лицо Щербакова оживилось.

– Да-да! Я сам хотел об этом с вами поговорить. Это поразительно! Такой тяжелый случай… Честно говоря, я уже поставил на старике крест. По всем параметрам он был уже там… Но вот двое суток уже стабильный синусовый ритм, давление, биохимия… Но, честно говоря, я каждую минуту жду нового срыва.

– А у меня почему-то такое чувство, – сказал я, – что он выбрался… То есть, конечно, загадывать нельзя, но что-то мне говорит, что старик еще поживет.

– Ладно, я пойду, – спохватившись, сказал Щербаков. – Все-таки поговорю с Эллой Ашотовной официально. Чтобы прикрыть тылы…

Эллой Ашотовной звали заведующую неврологическим отделением. Женщина она была южная – горячая и волевая. Если она примет от Щербакова пациента, то никто не заставит ее выписать его, пока она сама этого не захочет.

Пока Щербаков ходил договариваться, я решил взглянуть на своего спарринг-партнера. Мне было совсем не безразлично, в каком состоянии он находится, от этого многое зависело, да и, честно говоря, мне было интересно, насколько серьезны последствия моего сокрушительного удара. Я слишком давно не выходил на ринг и невольно гордился тем, что не все еще позабыл. Конечно, и противник мне попался не самый подготовленный, но все же.

Чтобы он не вычислил меня раньше времени, я прибегнул к простейшей маскировке – натянул на лицо марлевую маску. Я надеялся, что в белом халате, шапочке и маске меня будет невозможно опознать. Зайдя в палату, я нарочито невразумительной скороговоркой спросил у сестры лист анализов и с весьма деловым видом принялся его изучать, искоса бросая на пациента профессиональные взгляды. Мой озабоченный вид, невнятная речь и нехитрая маскировка привели медсестру в некоторое смущение, тем более что больного вел не я.