Ее синие джинсы окрасились кровью от пореза на ноге, и она болезненно всхлипнула, вылезая из разбитого окна.

— Не останавливайся. Я знаю, тебе больно, но нельзя останавливаться. — Мы уже так близко. Еще несколько футов, и она будет свободна. Я не отрывал от нее взгляда, пытаясь придумать, чем бы отвлечь ее от боли. — Знаешь, я однажды ногу сломал, — выпалил я.

Она хлюпнула носом и подняла на меня глаза.

— Я взобрался на большое дерево на отцовской ферме. Не сказал никому, куда иду, поэтому, когда ветка подо мной сломалась, мне пришлось туго. Мне нужно было вернуться домой, пока не стемнело, и я весь путь проделал со сломанной ногой.

— Почему ты не подождал, пока кто-нибудь тебя найдет?

— Койоты. Я тогда мог думать только о том, как они воют по ночам. Они у нашего соседа корову на лоскуты порвали.

Она проползла еще немного.

— Тебе разве было не больно?

Машина издала долгий протяжный звук и накренилась. Элисон вцепилась в сидение, ее глаза округлились.

— Мне было чертовски больно, но это было куда как лучше, чем закончить так же, как соседская корова.

Она зажмурилась и, извиваясь, вылезла из окна на сосновую хвою и грязь обочины дороги. Проползла несколько футов вперед и рухнула, выбившись из сил. Лежа щекой на мокром асфальте, она пыталась восстановить дыхание.

Тишину разорвал громкий треск, и машина накренилась, отодрав от дерева здоровенный кусок, и скатилась в пропасть. Темнота тут же поглотила покореженное красное пятно.

Крик Мэв прорезал опускающийся туман — крик жаждущего мести. Об этом я позже буду переживать. Я взглянул на Элисон.

Ее прерывистые выдохи сопровождались облачками пара. Ресницы смаргивали слезы, бегущие ручейками по щекам. Нет. Это уже была не Элисон.

— Эмма, — прошептал я. Из-за поворота показался свет фар. — Ты должна остановить машину, которая сейчас выедет из-за угла. Тебе нужно подняться.

— Моя нога… — Она посмотрела на меня со слезами на глазах. — Почему ты сам не можешь остановить машину? Почему не поможешь мне?

От чувства вины все у меня внутри завязалось узлом, и стало почти невозможно смотреть на просящую о помощи девушку. Я не мог поддаваться ей, как бы сильно этого не хотел. Этот Бальтазар со своими гребаными правилами!

— Я не могу. Прости. — Я отступал назад, пока она не опустила протянутую ко мне руку. — Но ты можешь сделать это сама. Ты сильная. Помнишь?

Она перевела взгляд на блестящий от света фар асфальт и с трудом встала на колени. Воспользовавшись этим, я стал исчезать, растворяться в окружающем тумане, зовущим меня домой.

Я видел, как Эмма начала махать руками, и машина замедлила ход. Она была в безопасности. Жива. Я закрыл глаза, облегченно смеясь. Я сделал это. Спас ее. Вот только…

Я взглянул на поломанное дерево, на котором несколько минут назад прыгала Мэв. Теперь мне просто так не уйти. Не тогда, когда я привел к ней Мэв.

Черт. Это плохо по многим причинам. Эмма упала, и мужчина из машины накинул на ее подрагивающие плечи пиджак. В груди разлилось тепло. Да… это не просто плохо, это катастрофично. И плевать я на это хотел. Она того стоила.

— Я позабочусь о тебе, клянусь, — повторил я обещание, данное ее отцу, закрыл глаза и позволил ветру подхватить меня и унести в ночь.

Финн

Иногда я чувствую себя с Эммой настолько живым, что почти забываю о том, что мертв.

Почти.

Я сидел на полу около ее кровати, слушая, как она медленно и ровно дышит. Мне стоило быть более внимательным. Я должен быть начеку. Но было так трудно думать о чем-то другом, а не о ней — ведь она помнила.

Эмма повернулась, зарываясь лицом в подушку.

— Финн…

Я закрыл глаза, стараясь удержать это мгновение. Я не так уж глуп, чтобы думать, что она вспомнит это, когда проснется, но, черт меня побери, если звук моего имени, срывающийся с ее губ, не пронесся сквозь меня диким пожаром. Выжигая те места, где раньше текла кровь. Смягчая пустоту там, где раньше билось мое сердце.

Без особой необходимости я глубоко вдохнул и затылком откинулся на ее переполненный книжный шкаф. Это никогда не стало бы проще. Два года наблюдений за ней через невидимый барьер правил Бальтазара начинали давать трещину. Особенно в те моменты, когда каждый раз моргая, я видел, как еще одна частичка Элисон прорывалась на поверхность.

В бледном свете лампы был виден аккуратный ряд кулинарных книг, уплотненных так, словно они — семья, хранящая все секреты, созданные Эммой на кухне. Они пахли мукой, сахаром и домом. Следующий по порядку ряд был битком набит изношенными романами, которые она любила, и новой книгой по искусству фотографии, купленной ей мамой в прошлом году. Последняя полка принадлежала книгам, написанным ее отцом, которые хранились рядом фотографиями в позолоченных рамках, на которых он улыбался и был жив. У Эммы внутри так много слов. И я был удивлен, что они не выскользнули, пока она спала. Тысячи слов о тайнах, романах и жизни. То, о чем я не имел ни малейшего понятия.