— Юра! Ты погубишь себя! Народ за большевиков.

— Он был за большевиков, но его обманули. Теперь правда открылась, и народ ее видит. Главное только начинается. По всей стране восстания. Даже на поезд, в котором я возвращался, напали.

— Это же банда напала, а не народ.

— Так говорят коммунисты. Это они называют повстанцев бандитами.

— Юра!

— Замолчи! Я вижу штормовую волну. Это будет девятый вал, и он сметет… И я буду с народом.

«Неужели он на новую мою муку вернулся? — подумала Таня и тут же раскаялась в этой мысли. — Я должна спасти его, должна. Только так я искуплю свой обман, свою вину».

— Успокойся! После этих ужасных лет… Мы оба живы чудом. Ведь и я могла умереть вместе с ребенком. А снаряд, который попал в наш двор!.. Я не могу больше выносить кровопролитие. Мы вместе всего считанные минуты, а ты снова о войне, о смерти. Остановись, прошу тебя…

Она провела пальцами по его спутавшимся волосам. Эта непривычная ласка и успокоила, и взволновала его. Он приподнял ее и усадил рядом. Его близость всегда и наполняла ее счастьем, и пугала. Даже в ту ночь, когда она уступила Юрию, она почти принудила себя сделать это, думая о близкой и неизбежной разлуке, о фронте, где уже через несколько дней он может погибнуть. А когда услыхала о его гибели, будто и сама умерла, подавив все живые чувства. И сегодня шла к нему, думая только о ребенке, о мучительном объяснении, но не о близости, не о ласке.

И будто бы все повторялось. И ее первая ласка будто бы от рассудка шла, а не от чувства, а тем более страсти. Но вот, когда услышала она его прерывистое дыхание, когда нашли ее его губы, произошло вдруг ей незнакомое — будто и не было никогда их противоборства, и каждое движение его наполняло ее теперь не тревогой, а счастьем, и хотелось во всем покориться, вместе забыть обо всем на свете…

— Ты моя жена, — шептал он.

— Да, да, муж мой…

— Сколько же тебе пришлось перенести без меня!

— Но теперь ты здесь, со мной.

— Да. И забудь об этом несчастном малютке.

Он не заметил, как она напряглась в его объятиях.

— Может быть, так даже лучше…

— Что лучше, Юра?..

— То, что его нет.

— Отпусти меня!

— Таня! Что с тобой?

Но она уже стояла посреди комнаты, лихорадочно поправляя одежду.

— Тебе этого никогда не понять.

Она постепенно приходила в себя. «Максим был прав. Но разве я меньше виновата от этого?»

— Юра! Я не хочу ссориться. Я исстрадалась. Я истеричка, наверно. Подумай, нужна ли я тебе? Подумай.

— Я думаю об этом всю свою сознательную жизнь!

— Сейчас все изменилось. И жизнь, и все.

Барановский искал встречи с Юрием, но встретил его «случайно», на набережной, где до революции играл в ротонде духовой оркестр, а в девятнадцатом пушки снесли колоннаду, и остатки ее полукругом возвышались среди сорной травы, напоминая развалины древности.

Юрий стоял у парапета и смотрел на водоросли, щупальцами спрутов скользившие по гранитным камням причальной стенки.

— Здравствуйте, господин поручик.

Муравьев вздрогнул и обернулся в изумлении.

Барановский, напротив, смотрел, будто ничего необычного не произошло.

— Вы удивлены. Это естественно. А я нет. Я знал о вашем возвращении.

Юрий даже не нашелся, как обратиться к Барановскому. Не величать же его, в свою очередь, господин подполковник!

— Это в самом деле вы?

— Понимаю. Я разочаровал вас. Обещал сражаться под Парижем, в Америке, а сам здесь… Что поделаешь… Судьба странная штука. Спасла вас от красноармейской пули, а меня свалила в тифу, чтобы мы снова встретились.

— Как вы узнали, что я здесь?

— Это просто. От вашего квартиранта, господина Воздвиженского. Но как вам удалось избежать смерти?

— Косвенно я обязан вам. Пока за вами гнались, подъехал какой-то высший чин и заявил, что расстреливать пленных в Красной Армии строго запрещено.

— Вы не представляете, как я рад. Поверить не мог. К глубокому сожалению, я не мог прийти к вам в дом.

— Вы… нелегал?

— Можно сказать и так. Хотя и не сменил фамилии. Но, если наше знакомство вас компрометирует…

— О чем вы говорите!

— Я не сомневался. Мы можем немного побеседовать?

— Конечно. Это такая встреча!..

— Спасибо, Юра. Тогда поднимемся. Наверху не так многолюдно.

Они подошли к каменной лестнице, тянувшейся по склону вверх, в город, и начали не спеша подниматься по истертым плитам-ступеням.