— Таня! Я не вижу тебя.

И он повернулся к окну, чтобы распахнуть через форточку ставни.

— Нет, Юра! Нет!

— Почему?

— Я подурнела.

— Что ты!..

— Это правда.

Ей было стыдно своей поблекшей в муках внешности, и она совсем не ощущала его отцом своего ребенка.

— Таня!

— Да, Юра. Это я.

— Неужели мы вместе?

Он сказал фразу, которая может звучать восхищением перед чудом, а может быть и обычной банальностью. Сейчас она не была ни, тем, ни другим, в ней отразилось лишь тревожное недоумение. Он смотрел и не узнавал. Конечно, она изменилась и в самом деле подурнела. Но было и что-то еще, более важное. Изменилась не только внешность. Перед ним стоял уже не тот человек. А к этому он не был готов. И он растерялся.

Порыва не получилось.

— И все-таки мы вместе, — сказал он еще раз, настаивая на очевидном, может быть, потому, что не только ее, но и своих чувств не узнавал.

Он растерялся, в сознании как-то не укладывалось, что эта повзрослевшая, похудевшая женщина должна была стать матерью его сына или дочери, и, вместо того чтобы сразу спросить о ребенке, он сказал:

— Почему ты не пришла сразу?

— Я испугалась.

— Чего?

— Ведь я почти два года считала, что тебя нет. За это время так много произошло…

— Ты забыла меня?.

— Что ты!.. Но я привыкла не надеяться.

— И кто-то стал между нами?

Она ответила слишком поспешно:

— Нет, нет!

— Ты сказала так, будто это есть.

— Я не обманываю тебя.

— Прости. В самом деле, прошло много времени. Ты могла и разлюбить.

Наверно, он ждал решительного «нет», но Таня, скованная главным, что предстояло в их разговоре, не могла больше говорить о том, что только отдаляло неизбежную минуту.

— Юра. Почему ты не спрашиваешь о нашем сыне?

— Сыне?!

— Да. Почему?

— Я не знал, как задать этот вопрос. Мама сказала, что ты одна, что у тебя нет ребенка. И я подумал… Я сам не знаю, что я подумал. Я ждал, что скажешь ты. Значит, мама до сих пор ничего не знает?

— Она не знает.

— А ребенок есть?

— Его нет, Юра.

Она едва шевелила губами, но он расслышал.

— Что произошло?

— Он родился мертвым.

Как ей хотелось знать, что испытал он в эту минуту!..

Юрий думал о ребенке все эти долгие месяцы. Сначала он только радовался ему, веря, что ребенок, навеки соединив его с Таней, сломает навсегда тот лед, что возникал постоянно в их трудных отношениях. Но потом, когда он потерпел поражение и оказался пленником в собственной стране, когда стало ясно, что жизни, о которой они мечтали, не будет, мысли его изменились, и он уже думал о том, кому предстоит родиться, со страхом, казня себя за то, что погубил Танину жизнь. Но вот кончилась война, он выжил и был отпущен домой, где ждали его родные люди, чтобы вместе начать еще неведомую новую жизнь, в которой предстояло найти свое место. И теперь уже в этом предстоящем и конечно же нелегком поиске ребенок, которого Юрий, никогда раньше не испытывавший отцовских чувств, не видел и не знал даже, мальчик это или девочка, мог быть только помехой. И, услыхав, что такой помехи нет и не будет, Юрий, стыдясь себя, испытал чувство облегчения.

Он опустил голову, чтобы скрыть в полумраке это скверное чувство, и спросил:

— Как же это случилось?

— Я уехала в Вербовый, на родину.

— Почему?

— Здесь почти все время шли бои.

Она не хотела говорить о Максиме, щадя Юрия.

— И ты рожала в деревенской хате? И ребенка принимала повивальная бабка-знахарка?

— Да.

— Но почему ты не сказала маме?

— Ей было и так тяжко. Ведь ты не прислал нам ни одной весточки.

— Я не знал, что вам сообщат о моей смерти. И не знал, что со мной будет.

— Я не упрекаю. Я рассказываю, как все было. Потом закрепились красные…

— Это они!

— О чем ты?

— Они убили нашего сына. Если бы ты не была вынуждена бежать, если бы ты легла в клинику, если бы ребенка принимали врачи, он был бы жив!

Юрий прижал пальцы к вискам.

— Что ты, Юра! Такие несчастья случаются везде.

— Не говори так. Это сделали они.

И он опустился на диван. Он выглядел убитым и страдающим, но мысль связать смерть ребенка с победой красных успокаивала, позволяла подавить стыд гневом, и он разжигал этот гнев.

— Но они заплатят.

— Юрий! Умоляю! Хочешь, я стану на колени? Ты не должен больше ни в чем участвовать. Война кончилась. Бог отвел от тебя смерть, так побереги же и ты себя. Ради нас, меня и мамы.

— Простить? Жить в ярме, пока не пошлют под нож? Нет! Ты говоришь, война кончилась! Это неправда. Она кончится, когда победит народ, а он только поднимается, пробуждается от дурного сна, от обмана.