Таня слушала тихо. Мысль сказать о ребенке уже прошла. Ее нельзя было доверить этому человеку с лихорадочным блеском в красивых и неумных глазах.

«Только мой ребенок, только мой…»

— Вы все ничего не понимаете. Даже Максим…

— Я и не хочу больше ничего понимать. К черту политику! Я говорю о деньгах.

— Кто же тебе даст деньги?

Она сказала и тут же пожалела о своем вопросе. Зачем ей это? Никуда бежать она не думала. Она не могла дважды предать своего ребенка.

— Я возьму их сам. Ты только должна поверить.

— Это совместимо с твоими принципами? Убеждениями?

— Я не приемлю этой жизни. Вот главный принцип.

— А совесть? Это чистое дело?

— О какой чистоте можно говорить после семи лет войн!

— Ах, вот что… И ты можешь… способен взять… чужое. Ограбить, может быть, или убить?

— Не смей! Не смей так говорить со мной. Ты истерзала всю мою молодость своими требованиями, претензиями.

— Наверно, ты прав по-своему. Я не хотела. Мы разные люди, и ребенок не мог принести нам счастья.

— Счастья нужно добиться.

— Поступай, как находишь нужным.

— А ты? Ты оставляешь меня?

— Жизнь нас разводит.

Он схватился за голову:

— Но почему? Столько лет…

— Всему на свете есть предел. И любви, и страданию.

— Больше тебе сказать нечего?

— Спаси тебя бог, Юра.

Последняя нитка оборвалась, и боль сразу притупилась.

В булочную Юрий пришел вскоре после ухода Техника, спустился в подкоп, повозился там немного — днем они не работали — и поднялся, закапав ладонь стеарином.

— Помойте, — предложила Софи, — я солью вам.

И набрала воды в кружку.

— Мы почти у цели, — сказал он, намыливая руки.

— Какой цели, Юра? Вы верите в победу?

Он выпрямился и взял полотенце.

— Если честно, я начал сомневаться. Народ ослеплен.

— Вы по-прежнему любите народ?

— Я верил в народ, как в святыню. Но теперь, когда народ смирился с большевиками, породил новых обывателей…

— А мы сидим в норе…

— В норе?

— Вчера тут по полу бегала крыса.

— Вы испугались?

— Нет. Мы посмотрели друг на друга, и она ушла. Может быть, она пожалела меня.

— Не говорите так. Нам нужна сила духа.

Он машинально провел пальцами по щеке и вспомнил, что два дня не брился.

— Я, кажется, зарос. Знаете, у меня было объяснение…

— С кем?

Юрий не нашелся, как назвать Татьяну.

— С вашей невестой?

— Она мне не невеста.

— Вы поссорились?

— Больше того.

— Расстались? Неужели расстались? Почему?

— Зачем я ей? Она из рабочей семьи. Они будут строить социализм.

— Но вас так многое связывало.

— Даже ребенок. У нас был ребенок. Он умер. Кощунственно говорить так, но это случилось к лучшему.

— Не говорите!

— Почему же не говорить правду? Все было. Все. Пасха, аромат южной ночи. Белые акации. Чистый мальчик, влюбленный первый раз в жизни. Гимназистка в белом фартуке, нежная и строгая. И ничего больше нет — ни девушки, ни ребенка, ни любви…

Он снова провел пальцами по щеке.

— Жаль, что нет бритвы. Бритва — незаменимая вещь. Можно вскрыть вены, вспороть врагу живот или побриться…

— У меня есть бритва.

Софи достала продолговатый футляр с золингеновской бритвой.

Юрий потрогал лезвие:

— Прекрасная сталь. Остра, как… бритва. Нужен еще кипяток.

— Я поставлю на спиртовке.

— Спасибо. У вас все есть. Может быть, и для меня глоток спирта найдется?

— Конечно.

— Выпьем вместе?

— Иногда я позволяю себе снять тяжесть с души. Хоть немного.

Она согрела воду и достала флакон с притертой пробкой.

Юрий присел к маленькому столику, на котором стояло зеркало, и провел помазком по щеке.