— Слушай, а что ты мне предлагаешь делать? Изучать домашний быт домовых или особенности сексуальной жизни русалок?

— Ну можно еще составить путеводители для леших, записывать частушки кикимор, — в тон мне подхватила Машка. — У нас еще никто не издавал анекдоты водяных… Ну а если серьезно, то у нас до сих пор нет даже толковой карты.

— Ты это серьезно? — удивился я. — Как это так?

— Да так как-то, — повела Маша плечами. — Не сподобились. Нам же известно только то, что километров на триста вокруг нас… Знаем — леса, болота, озера, топи. Я, лично, человек ленивый. А вот остальные… Борис, например, кое-куда забирался. Он рассказывал, что есть и села и города. Ярослав, в свое время, когда от несчастной любви уходил, чего-то такого насмотрелся, что до сих пор никому не рассказывает. А Гном вспоминает… вспоминал и облизывался. Но опять же, это все мелочи. Так, сходили погулять и вернулись. А дальше? Ярослав сказал, что ты историей Застеколья интересовался. Было такое?

— А что — истории тоже нет?

— Есть разрозненные заметки, летописи, чуть ли не от крещения Руси. У нас какой-то крен в точные и естественные науки. Тоже можно понять. Борис, например, больше заинтересован составить схему «проколов» из чужих пространств к нам. Да и другие…

— Физики вытеснили лириков, — резюмировал я, а потом решил задать вопрос, который уже давно сидел у меня на языке. — Машка, а если ты занимаешься цитологией, то это никак не связано с…

— Догадливый ты мой! — засмеялась Белка. — Конечно же связано. Я ведь сначала хотела на биофак поступать, чтобы природу оборотничества постичь, скажем так, изнутри и снаружи. Но решила — буду медиком. Можно и наукой заниматься и польза будет. Три года на «скорой», потом в НИИ цитологии устроилась. Начинала с лаборанта. Потом до завлаба дослужилась.

— Ну и, нашла что-нибудь?

— Очень много чего нашла. Но главного — отчего и почему, я так и не поняла. Вернее, поняла на уровне интуиции, а не на научном уровне. Может быть, будь у меня побольше материала…

— Так материал-то — сплошь и рядом.

— Наша нечисть не очень-то любит с учеными дело иметь. Представь, водяные и кикиморы отказываются сдавать кровь на анализ… А лешие — те просто убегают. Даже домовые, уж на что доброжелательные мужики… Однажды они в моей лаборатории погром устроили: холодильник от сети отключили и микроскоп разбили. А микроскоп, между прочим, японский…

— Паразиты, — искренне посочувствовал я.

— Хуже, — с чувством кивнула Машка. — Мне потом, как дуре, пришлось целый месяц нового ждать… Единственные, кто более-менее идут на контакт — русалки. Ну у этих вертихвосток свои соображения. Как-то раз я двух парней лаборантами уговорила стать и отправила их кровь у русалок брать. Вернулись через неделю, еле живые, без анализов и… без штанов. Штаны, правда, вернули.

— А анализы?

— Их уже самой пришлось брать. И то, пришлось пообещать, что иначе им парней не увидеть… Врала, конечно. Эти оболтусы, когда чуть-чуть оклемались и поотъелись, сами к русалкам ушли. Как домашние коты, которых не кастрировали. Понравилось…

— А что с русалками? — поинтересовался я. — Что у них в крови интересного?

— Ты в курсе, — противным менторским тоном начала Машка, — что принадлежность к той или иной группе крови определяется наличием или отсутствием антигенов мукополисахаридной природы — агглютиногенов А и В в мембранах его эритроцитов…

— Конечно в курсе, — излишне горячо перебил я начавшуюся лекцию. — Антигены — это то, что вредит нашим генам. «Англютиногены» — это, наверное… м-да, ну, не то, что бы с глюками, но близко. А «мукополисахариды» — от слов «мука», «поли» — много, а сахариды — сахар. Это когда в крови много сахарной муки… то есть сахарной пудры…

Белка заржала как полоумная.

— Ну и чего гогочешь? — надулся я. — Нет бы по-человечески объяснить…

— По-человечески могу сказать, что группы крови у русалок совпадает с человеческими группами крови. Только нельзя сделать, например, переливание. Не приживется…

— Вот так бы сразу и сказала. А то — мукополисахариды с антигенами… Кстати, — вдруг заинтересовался я. — А когда ты в последний раз в белку превращалась?

— Не помню, — поскучнела она. — И вообще, пока не смогу. Боюсь.

— Чего побоишься? — не понял я. — Белка из тебя очень даже неплохая получилась…

Машка посмотрела на меня как любящая мамаша на мокрого младенца — с легкой досадой и с нежностью.

— Ты у меня что — совсем дурной? У меня же ребенок будет… Мог бы и догадаться, что стрессы для женщины в положении противопоказаны. А превращение — это такой стресс, что тебе лучше не понять. Хотя, — мечтательно зажмурилась Машка, — быть белкой — это так здорово!

— Думаешь? А я вот давно хочу спросить… Я сам смогу в кого-нибудь превратиться? Ну скажем…

Я не успел договорить, как Машка, сорвавшись с места, закрыла мне рот рукой.

— Не говори вслух. Вначале подумай и хорошенько подумай — в кого бы ты хотел превратиться. Нужно быть осторожней со словами… А вообще — оно тебе надо? Чего притих?

— Притихнешь, когда клюв заткнули, — еле-еле сумел я ответить, озадаченный внезапной атакой.

— Прости, испугалась, — покаялась Белка, смущенная собственной вспышкой. — Кто знает — насколько сильно ты пожелал. И кто тут сейчас мог бы появиться…