Сабациус опять усмехнулся, но уважительно, как показалось, взглянул на меня, идущего на смерть и постарался объяснить мне дальнейшую программу мистерии любви:

– Из вас четверых выбран будет один. Дорога откроется только одному, ты увидишь эту дорогу. Тогда выбранный должен ударить в гонг, висящий наверху. А царице обязательно надо сказать: «Я тот, кого Инана, царица неба и земли, выбрала в возлюбленные супруги». [57] Не забудь это! И молитву наверху произнести не забудь.

– Какую?

– Вот ещё, – уколол он меня. – Ты, любезный, совсем забыл тропарь Богородице: «Царице моя, Преблагая, Надеждо моя, Богородице…»?

– Я-то не забыл, но откуда…

– От верблюда, – снова перебил меня Сабациус.

Потом он обошёл вокруг фаллоса, таща за собой кисейную петлю, уже привязанную к кисти моей левой руки. Когда он привязал тонкую удавку к правой руке, путь назад был отрезан напрочь. Между моей грудью и камнем он воткнул такую же, как у негра, деревянную дощечку.

Естественно, у меня ничего поначалу не получилось. Но после короткого инструктажа всё, вроде бы, пошло как по маслу. Почему как? – спросите вы. Потому что и сейчас не знаю, КАК это получилось. Ведь я – профессиональная неумеха лазанья по фаллосам – сумел всё же вскарабкаться на вершину. Здесь дул тёплый ветерок, бриз, можно сказать, если бы рядом была хоть какая-нибудь лужа поавторитетнее реки, протекающей снизу.

С высоты народ, собравшийся в долине, казался термитным стадом, копошащимся где-то там, далеко, чужим и смешным. Надо же, точно стадо! Все ползали, шевелились, иногда останавливались, скучивались в кучки, глазели на нас и, видимо, разыгрывали меж собой малоазийскую «тотошку» или же перемывали кости каждому из четверых участников.

Три моих конкурента молились каждый на свой лад, а что мне, православному, делать? В этом царстве молятся совсем не тем богам и не так, как в православных царствах, здесь даже о христианстве, наверное, ещё не слыхали. Тут же я вспомнил напутствие своего гида, который в отличие от меня, такого хорошего, верного и православного, не забыл напомнить об обязательной молитве Богородице. Он молится неизвестно кому, то есть язычник, но помнит о моей обязательной молитве, а я, такой праведный, совсем забыл! Конечно же, наверху я ударил в гонг и прочитал тропарь Богородице. Ведь недаром говорится там: «… зриши мою беду, зриши мою скорбь, помози ми, яко немощну, окорми мя, яко странна…».

Это просьба к Богородице Одигитрии, чтобы научила дурака: что делать и как, потому что самому из этого зазеркального мира мне навряд ли удастся выбраться.

Но тут образ моей давнишней избранницы, моей нежной неженки, моей ненаглядной и единственной возник пред затуманенным взором. Причём, образ так ясно проступил на скальных кручах, обступивших монастырскую долину, что мне стало жутко.

Что ж это я? К кому в женихи ломлюсь, когда есть уже невеста?! Зачем лез сюда, козёл вонючий? Я ругал себя последними словами, но дело сделано. Всё же, как говорится в одной еврейской пословице: из каждого безвыходного положения есть, как минимум, два выхода. Эх, где наша не пропадала!

– Господи! Любовь – сильнее смерти! Да будет воля Твоя! – вот и вся молитва, получившаяся у меня.

Эту, сочинённую наспех молитву, я выкрикнул с таким апломбом, что копошащийся внизу народ услышал. Многие почему-то стали тыкать в мою сторону указующими перстами, мол, поглядите-ка! Почему же люди внизу показывают на меня пальцами?

И словно ответ откуда-то, в голове пронеслось: ВЫБОР! ЭТО ТВОЙ ВЫБОР!

Вдруг все восемь этажей ступенчатой башни, стоящей на вершине замкового утёса, вспыхнули ярким светом. Это тем более стало заметно, потому что день уже клонился к вечеру. Из последнего восьмого этажа в сторону в сторону фаллоской площади протянулась светящаяся дорожка. Эта дорожка всё сильнее проявлялась в сгущающихся сумерках, то есть на глазах материализовывалась, и – о Боже! – пробежала над головами празднующих прямо к моему каменному пьедесталу.

В том мире, где я до этого жил, мне такого подножия к памятнику только и не хватало!

– Да будет воля Твоя! – ещё раз подстраховался я и ступил на дорожку. Толпа внизу дружно взвыла:

– Варги! Варги! Иак’хус! Иак’хус! – раздались крики менад и вакханок.

Великолепный праздник жизни! [58]

Ого! Эти крики относятся уже непосредственно ко мне, а не к королеве. Заслужить народного поклонения – тоже что-то значит. Ведь недаром же говорится: ежели ты русский и ежели смог доставить радость хоть одному человеку в этом мире, то уже жизнь не зря прожил!

Светящаяся дорожка оказалась упругой, но прочной. Поддаваясь охватившему меня весёлому бесшабашному настроению, я даже подпрыгнул на воздушном покрове дорожки. Ничего. Не развалилась. Не распалась на куски. Значит, оставался один путь, одна дорога.

– Однако, путь наш во мраке!.. – прикрылся я избитой потасканной фразой, и отправился, рассекая плечом сгущающиеся сумерки, туда, на восьмой этаж. Что будет? чем сердце успокоится? – для меня было загадкой. Впрочем, не настолько уж неразрешимой. Не думаю, чтобы зазеркальная богиня устроила в мою честь какую-нибудь своеобразную мистерию. Что боги, что человеки из других стран и миров всегда пользовались подвернувшимся физиологическим материалом только как жертвой для свершения обряда.