Но не больше того. Легкая дрожь. Один раз.

Да и кто она, черт возьми, чтобы вторгаться между Мюнстером и его замечательной Сини? И детьми?

«Я идиотка, — подумала она. — Становлюсь такой же придурковатой, как все одинокие бабы. Неужели действительно так быстро превращаешься в старую деву? Неужели это так просто?» Когда она оставила говнюка Клауса, она, конечно, была чертовски зла на него и на выброшенные попусту пять лет, но не ровняла всех мужчин под одну гребенку. По крайней мере, Мюнстера. Особенно его.

А теперь она, по большому счету, послала подальше Рейнхарта. Только потому, что он случайно наступил ей на больную мозоль. Рейнхарт, правда, не был ее типом — если такие невероятные звери вообще существуют, — но она всегда считала его хорошим человеком и хорошим полицейским.

И мужчиной.

«С этим надо что-то делать», — думала она, вставая под душ, чтобы смыть неприятное ощущение.

Не обязательно сию минуту, но в дальнейшем — непременно. Тридцать один год и озлобленная мужененавистница?

Или отчаявшаяся охотница? Пожалуй, еще хуже. Нет, спасибо, существуют — должны существовать — лучшие виды на будущее.

Правда, не сейчас. Сегодня вечером у нее нет ни времени, ни сил, ни идей. Лучше заняться другим. Может, тем, к чему она призывала Рейнхарта?

Десятью возможными нитями, связывающими Эриха Ван Вейтерена с Верой Миллер.

«Десять? — подумала она. — Какая самонадеянность».

Посмотрим, удастся ли мне найти три.

Или две.

Хотя бы единственную?

У Уиннифред как раз начались месячные, а Джоанна наконец начала признавать благотворное действие пенициллина, поэтому на долю Рейнхарта не выпало ни одного из предполагавшихся занятий. Вместо этого, пока Уиннифред готовилась к завтрашнему семинару в кабинете, он уселся на диван перед старым фильмом Трюффо. [16] Она разбудила его, когда фильм закончился; они минут пятнадцать пообсуждали плюсы и минусы островов Лерое и Закинф [17] — в предвкушении возможной поездки на Пасху, и, когда затем легли в постель, ему никак не удавалось заснуть.

В голове вертелись две мысли.

Первая касалась Ван Вейтерена. Ему предстояло на следующий день встретиться с комиссаром, и он сознавал, что придется объяснять тому, что они по-прежнему топчутся на месте. По-прежнему — после трех недель работы — не имеют ни единой зацепки в поисках убийцы его сына. Он, естественно, сообщит о том, как убили Веру Миллер, но хвастаться-то здесь особенно нечем.

Придется признаваться, что они не знают, в чем тут дело. Понимают не больше, чем карась в Библии.

Вторая мысль была об Эве Морено.

«Каким же я бываю отвратительным хамом, — думал он. — Не всегда, но временами. Пообещал ей десять сценариев связи, о которой не имею ни малейшего представления, а потом еще и оскорбил».

Оскорбил и сунул нос в совершенно не касающиеся его дела.

Тоже хреново.

В два часа он встал и позвонил ей.

— Ты спишь? — спросил он. — Это Рейнхарт.

— Слышу, — отозвалась Эва Морено. — Нет, я бодрствую.

— Извини меня, — сказал Рейнхарт. — Я, собственно, звоню, чтобы попросить прощения… я отвратительный хам.

Она мгновение помолчала.

— Спасибо. За извинение. Хотя ты не такой уж хам. Я просто была не в себе. Это моя вина.

— Хм… — произнес Рейнхарт. — Мудро. И поучительно. Двое взрослых людей сидят посреди ночи и обмениваются извинениями. Вероятно, что-то с пятнами на Солнце, прости, что позвонил… тьфу, дьявол, я опять извинился.

Морено засмеялась.

— Почему ты не спишь? — спросил Рейнхарт.

— Ищу десять возможных связей.

— Надо же. Сколько нашла?

— Ни одной.

— Отлично, — сказал Рейнхарт. — Посмотрим, что получится у меня. Спокойной ночи, увидимся завтра под холодной звездой волхвов.

— Спокойной ночи, комиссар. Кстати, почему ты сам не спишь?

Но Рейнхарт уже положил трубку.

Ван Вейтерен неотрывно смотрел на неторопливое движение фосфоресцирующей секундной стрелки вокруг циферблата. Он провел за этим занятием уже довольно много времени, но каждый новый оборот был все-таки новым. Внезапно ему вспомнилось, что давным-давно, в предпубертатном возрасте — если такой у него вообще был, — он бессонными ночами занимался измерением пульса. Решил проверить пульс и сейчас.