— Видишь кошку?

И в самом деле, у ног Иисуса Христа сидит на полу кошка.

* Любовь, занимающая в жизни лишь небольшой уголок, занимает в театре всю сцену.

17 декабря.Написать книгу, где, сохранив форму «Паразита», окончательно разделаться с семьей: с папой, с мамой, сестрой, братом, женой и детьми.

23 декабря.Злость подтачивает. Берегитесь, не то хамы доведут нас до могилы.

26 декабря.Чтобы быть ясным, надо прежде всего самому иметь потребность в ясности.

3 января.Одно только убеждение крепнет во мне: все зависит от работы. Ей я обязан всем, и она великий регулятор жизни.

* Окно на улицу стоит любого театра.

7 января.Мне захотелось посмотреть на кого-нибудь, кто еще печальнее, чем я, например, на животных в зоологическом саду.

* Каждый день в течение нескольких минут я бываю романтически настроен, но ни одна женщина не пользуется этим.

8 января.Если мои книги так же скучны художникам, как мне их картины, от души их прощаю.

9 января. Лакур путает энергию с живостью. Он танцует на руках, а ходить не умеет.

* Писать для кого-то — это все равно что писать кому-то: сразу чувствуешь себя обязанным лгать.

* Существует заранее предвиденная оригинальность, ее ждешь, она становится банальной и оставляет нас холодными.

* Надо жить, чтобы писать, а не писать, чтобы жить.

10 января.Вольтер был превосходным дельцом, и этим объясняется, что от поэта, каким он себя воображал, ничего не осталось.

* Тень живет лишь при свете.

11 января.Банкет в честь Гюстава Кана [115] …

Госпожа Вера Старкова с чувством благодарит Кана от имени народных университетов. Но где здесь народ? Нам этот обед обошелся по десять франков. На эту сумму можно неделю кормить рабочую семью. Мы еще не умеем обедать «гуманно».

Народ нас не понимает. А мы понимаем его еще меньше.

13 января.Опасность успеха в том, что он заставляет нас забывать чудовищную несправедливость этого мира.

* Вкус зреет за счет счастья.

* Не следует думать, что леность бесплодна. В ней живешь столь же интенсивно, как заяц, который прислушивается.

В ней плаваешь, точно в воде, но чувствуешь, как тебя покалывают водоросли: угрызения совести.

19 января.Натуралисты, подобные Мопассану, немножко наблюдали жизнь и добавляли свое. Воображение, искусство довершали увиденное.

Мы же ничего не осмеливаемся переделывать. Мы рассчитываем, что сама жизнь добавит свое к жизни; если она не торопится, мы ждем.

Для них жизнь была недостаточно литературной. Для нас она достаточно прекрасна.

23 января.Третий обед Академии Гонкуров. Декав, Доде, Энник, Жеффруа, Мирбо, Рони и я. Трое гостей: Пуанкаре, нотариус и какой-то господин лет пятидесяти, который был консультантом при Академии; все твердят, что он очарователен, но за весь вечер он почти не открыл рта.

Нет ни Маргерита, ни Буржуа, но я заметил это, лишь когда уже ушел.

Если завести Рони насчет науки, Декава насчет Коммуны, Мирбо насчет Бурже, Жеффруа насчет его пьесы «Ученица» и Энника насчет неизвестно чего, то получается очень мило.

Пуанкаре немножко чопорен, немножко педантичен, как классный наставник, немножко бесполезен, как некто, кто уже даже не министр. Трудно привыкнуть, что есть люди высшей породы.

Поскольку Мирбо не желает садиться, я поневоле сажусь направо от Пуанкаре, на некотором расстоянии. У нас обоих недовольный вид. Кстати, нас даже не представили. Я считал, что он умнее. Чувствую, что злюсь. Говорю что-то незначительное. Этот господин не особенно любезен, да и я тоже. Говорю ему:

— Последний и единственный раз, когда мы обедали вместе, это на банкете у Гонкура.

Вот и все, что я нашелся ему сказать.

— Да, — говорит он, — в девяносто пятом году.

У него хоть память есть. Впрочем, возможно, он и ошибся.

Узнаёшь немало интересного.

Теперь я знаю, кто такая мадам Крюппи. Жена министра, пишет романы, пьесы… Одну пьесу ставит Жемье. Она музыкантша. Прекрасно поет. Была бы еще больше на виду, если бы Крюппи стал министром просвещения, но Бриан возражает. Почему? Пуанкаре не объяснил. Должно быть, государственная тайна.