– Идя по его следу.

– Но ведь я потерял его…

– След никогда не теряется, Жибасье, если охотой занимаются такой загонщик, как я, и такая ищейка, как вы.

– В таком случае, – сказал Жибасье, уверенный в том, что господин Жакаль хвалится, и решив вызвать его на откровенность, – нам нельзя терять ни минуты.

И вскочил, словно бы желая немедленно пуститься на розыски господина Сарранти.

– От имени Его Величества, чью корону вы имеете честь защищать, я благодарю вас за ваше стремление поскорее взяться за дело, дорогой мсье Жибасье, – сказал господин Жакаль.

– Я всего лишь самый ничтожный, но самый преданный подданный короля! – произнес Жибасье, скромно опустив голову.

– Хорошо! – промолвил на это господин Жакаль. – Будьте уверены в том, что ваша преданность будет вознаграждена. Королей можно обвинить в чем угодно, но только не в неблагодарности.

– Нет, благодарными могут быть только народы, – ответил Жибасье, по-философски подняв глаза к небу. – Ах!..

– Браво!

– Во всяком случае, дорогой мсье Жакаль, не принимая в расчет неблагодарность королей и признательность народов, позвольте мне заверить вас в том, что я целиком и полностью в вашем распоряжении.

– Хорошо. Но будьте любезны скушать крылышко вот этого цыпленка.

– Но пока я буду есть это крылышко, мсье Сарранти от нас ускользнет!..

– Никуда он не денется: он нас ждет.

– Где же?

– В церкви.

Жибасье посмотрел на господина Жакаля с возрастающим удивлением. Каким же это образом господин Жакаль узнал то, что было известно только ему одному?

И решил узнать, докуда же простирается осведомленность господина Жакаля.

– В церкви! – воскликнул он. – Я так и думал!

– Почему?

– Потому что человек, столь стремительно скачущий по дорогам, – ответил Жибасье, – может поступать так только для того, чтобы спасти свою душу.

– Вы снова приятно меня удивляете, дорогой мсье Жибасье! – ответил на это начальник полиции. – Я вижу, вы очень наблюдательны, и поздравляю вас с этим. Ибо отныне вы будете заниматься только наблюдением. И повторяю вам, что вы найдете нужного вам человека в церкви.

Жибасье решил узнать, все ли было известно господину Жакалю.

– И в какой же он церкви? – спросил он, надеясь, что господин Жакаль хотя бы чего-то не знает.

– В церкви Вознесения, – просто ответил господин Жакаль.

Это еще больше удивило Жибасье.

– Вы ведь знаете, где находится церковь Вознесения? – переспросил господин Жакаль, видя, что Жибасье не отвечает.

– Конечно, черт возьми! – пробормотал Жибасье.

– Но, несомненно, понаслышке, поскольку не думаю, что вы – очень ревностный верующий.

– У меня, как и у других людей, своя вера, – ответил Жибасье, с блаженным видом возведя очи горе.

– Я был бы не против, если бы вы мне о ней рассказали, – произнес господин Жакаль, наливая Жибасье кофе. – Когда у нас выпадет свободная минутка, я с удовольствием послушаю вашу теологическую платформу. Вы ведь знаете, у нас на Иерусалимской улице много великих богословов. Долгое пребывание в замкнутом пространстве, очевидно, привело вас к медитации. И когда у нас будет свободное время, я с удовольствием выслушаю вашу теорию на этот счет. Но пока, к несчастью, время нас подгоняет, и сегодня мы этого удовольствия получить не сможем. Но поскольку вы мне пообещали, это всего лишь небольшая отсрочка.

Жибасье, слушая начальника, смаковал свой кофе и хлопал глазами.

– Итак, – продолжил господин Жакаль, – вы сможете найти нужного вам человека в церкви Вознесения.

– На заутренней, на обедне или же на вечерне? – уточнил Жибасье, и на лице его было написано непонятное, одновременно лукавое и наивное, выражение.

– На большой мессе.

– Значит, в половине двенадцатого?

– Если хотите, будьте там в половине двенадцатого. Но нужный вам человек придет не раньше полудня.

Именно это время и было назначено накануне.

– Но ведь уже одиннадцать! – воскликнул Жибасье, взглянув на настенные часы.

– Да успокойтесь! Этак вы нетерпеливы! Успеете вы еще помолиться.

И господин Жакаль налил водки в чашку Жибасье.

– Gloria in excelsis! [1] – произнес Жибасье, поднимая чашку, словно это была дароносица.

Господин Жакаль кивнул как человек, уверенный в том, что эта честь была им вполне заслужена.