Холодный рационализм этого письма не может не заставить задуматься над тем, что же на самом деле испытывал Фрейд по отношению к отцу. Но его смерть и в самом деле на какое-то время выбила его из колеи.

Он начинает вновь много размышлять о неизбежности смерти, приходит к выводу, что он ни в коем случае не желает продлевать свое умирание (и в конце своих дней с помощью доктора Макса Шура воплотит это решение в жизнь, а точнее, в смерть). Одновременно он думает о том, как в случае своей смерти защитить интересы семьи. Всё это, а также отсутствие столь необходимого ему успеха в лечении пациентов, ввергает его в состояние хандры. Впрочем, по Флиссу или вопреки ему, такие состояния периодически наваливались на Фрейда, чтобы затем смениться творческим подъемом. Так было и в 1896 году. К декабрю его настроение начинает меняться. Он вновь активно занимается самоанализом и ищет всё новых подтверждений своей теории совращения.

6 декабря 1896 года он сообщает Флиссу о пациентке, которая извлекла из своего подсознания воспоминание о сексуальной сцене, которая произошла, когда ей было четыре года. «Ее отец, охваченный сексуальным возбуждением, лизал ноги кормилицы». В письме 17 декабря он явно приближается к идеям об анальной эротике: «Поверишь ли, но нежелание пациента пить пиво и бриться объясняется воспоминанием, в котором няня сидит с оголенными ягодицами в неглубоком тазу с пивом, чтобы ее лизали и так далее?»

В этом же письме Фрейд начинает развивать теорию эрогенных зон, которые позже определит как «участки тела, которые играют роль при получении сексуального наслаждения» [104] . Теорию эрогенных зон Фрейд будет затем развивать на протяжении всей жизни и на исходе жизни, в 1938 году, придет к выводу, что, «собственно говоря, эрогенная зона — это всё тело», то есть для извлечения сексуального наслаждения может быть использована любая часть тела.

Вдохновленный новыми идеями, Фрейд постепенно освобождается от хандры и новый, 1897 год встречает с явным воодушевлением. «Нас не постигнет неудача. Вместо брода, который мы ищем, мы можем найти океаны неведомого, которые будут исследованы теми, кто придет после нас… Дай мне еще с десяток лет, и я закончу с неврозами и новой психологией… Когда я избавлюсь от страха, я всегда буду готов бросить вызов любой опасности», — с пафосом пишет он Флиссу в первом письме этого года. Затем в течение месяца следует еще ряд писем, в которых он констатирует, что в выстраиваемой им теории сексуальной этиологии неврозов «ранний период до полутора лет становится всё более значительным». Он просит Флисса помочь ему с поиском случаев детского невроза, которые можно проследить от «сексуального совращения, а точнее, до лизания или пальцев в анусе?», так как ему самому попался пациент, эпилепсия которого, с точки зрения Фрейда, объяснялась тем, что няня лизала его анус.

Наконец, в феврале он пишет Флиссу уже упоминавшееся однажды в этой книге письмо, в котором называет своего покойного отца «старым извращенцем», «виновным в истерии моего брата и нескольких младших сестер». Нам остается лишь повторить, что совершенно непонятно, насколько это предположение Фрейда соответствовало действительности, а если и соответствовало, откуда он об этом узнал. Предположение Пола Ферриса о том, что ему могла рассказать об этом после похорон одна из сестер, звучит правдоподобно, но бездоказательно. Феррис дальше напоминает о сне, который приснился Фрейду после похорон и в котором он увидел в парикмахерской надпись «Будьте добры, закрывайте глаза!». По известной среди психоаналитиков гипотезе, таким образом во сне отразилось желание Фрейда «закрыть глаза» на совершенный отцом инцест.

Впрочем, у этой истории может быть и совершенно другая подоплека. Не исключено, что именно на рубеже 1896 и 1897 годов отношения Фрейда с Минной Бёрнейс переступили ту грань, за которой заканчиваются обычные отношения между свояком и свояченицей. С точки зрения еврейского закона (с которым Фрейд был, безусловно, знаком) интимные отношения с сестрой жены при жизни последней являются такой же «мерзостью», как и все остальные виды инцеста, включая отношения между родителями и детьми. Таким образом, переспав с Минной, Фрейд не просто изменил жене, но и совершил тяжелое сексуальное преступление, свидетельствующее — для него лично — об извращенности его натуры. Возможно, этим и объясняется его мрачное настроение в тот период. В поисках самооправдания он и придумывает с начала версию о том, что извращенцем был его отец, а затем, как и многие легко поддающиеся самовнушению натуры, сам уверился в этой версии.

Впрочем, и это не более чем версия.

Факты же заключаются в том, что на протяжении всей жизни Фрейд (и, очевидно, небезосновательно) подозревал себя в склонности к различным сексуальным перверсиям — в том числе к педофилии и гомосексуализму. В частности, в мае 1897 года он признался в письме Флиссу, что ему снилось, будто он испытывает сексуальное желание по отношению к своей дочери Матильде. По ряду намеков, разбросанных по письмам и книгам Фрейда, можно предположить, что в его снах, сопровождавшихся первыми поллюциями, в качестве сексуальных партнерш выступали мать и сестры. Не исключено, повторим, что записи об этих снах содержались в уничтоженных им после знакомства с Мартой детских и юношеских дневниках — она не должна была узнать об этом ни в коем случае.

Но тогда, в феврале 1897 года, он жалуется Флиссу, что «женщины» (то есть Марта и Минна) не дают ему «экспериментировать» с полуторагодовалой Анной, а детский врач Фрейдов Оскар Рие (видимо, опять-таки по просьбе «женщин») тоже настойчиво попросил его отказаться от подобных «экспериментов». О том, в чем именно должны были заключаться эксперименты, мы можем сегодня только догадываться.

Чувствуя, что у него самого что-то не в порядке с направленностью сексуального влечения, Фрейд всё больше погружается в «самоанализ». Само это сакраментальное слово было произнесено впервые в письме Флиссу от 14 августа 1897 года, в котором есть и вошедшие во все хрестоматии слова Фрейда: «Главный пациент, который меня занимает, — это я сам». И далее: «Моя незначительная истерия, очень осложнившаяся вследствие обилия работы, немного ослабла… Этот анализ труднее любого другого… Несмотря ни на что, я считаю, что нужно его продолжать, и он составляет необходимую промежуточную часть моей работы…»

Таким образом, если продолжить аналогию с историей христианства, эта дата может быть названа «рождеством» психоанализа, хотя, как уже было сказано, копаться в тайниках своей психики и вытаскивать оттуда завонявшее грязное белье Фрейд начал задолго до этого.

Правда заключалась в том, что смерть Кальмана Якоба Фрейда помогла ему осознать роль отца в жизни человека и в формировании его личности, и с этих пор фигура отца станет ключевой в теории психоанализа.