работаете у них по убеждению. Вы — просто умный человек. У вас нет другого выхода. Эта квартирка все же

лучше камеры в Бутырской тюрьме или номера в отеле “Ваграм” в Париже.

— Вы смеете со мной так разговаривать?

— Месяц назад я бы, пожалуй, не решился. Но сейчас… Во-первых, мне все равно, во-вторых, ясно, что

вы наш. Ясно.

— Вы думаете? — отодвигаясь спросил Мерц.

— Уверен. Вас вышвырнули, как негодный хлам, как ветошь. Вас, “товарища” Мерца, с вашим именем и

стажем, и десятилетним советским стажем. Это — факт.

— Вы хорошо осведомлены.

— Постановление уже состоялось. Его опубликуют через неделю. Мы знаем.

— Так. Ну, что же?..

Печерский вдруг заметался по комнате:

— Может быть вы проглотите. Отчего ж вам не проглотить. Плюнули в лицо — утритесь и валяйте

дальше. Вас приучили.

— Я вас выгоню вон.

— Не выгоните. Вы самолюбивый и гордый человек, господин Мерц. Я уверен, что вы пошли работать к

ним только потому, что вам не дали хода, не сделали министром при временном правительстве. На кой чорт вам

с ними работать! Вы могли бы устроиться у англичан или у немцев. Ведь правда?

Печерский удивился. Мерц ответил печально и как бы с усмешкой:

— Попробуйте меня понять, вы, тонкий психолог. Я знаю, я верю в то, что через десять лет на болоте, где

жили одни кулики и болотная нечисть, будут грузиться тысячетонные пароходы. Сто фабрик будут работать на

даровом, белом угле. На сотни верст вокруг вместо трехлинейных коптилок будет электрический свет и люди

будут жить чище, умнее и лучше. В этом есть доля моего труда, труда инженера Мерца. Кости мои истлеют,

пепел развеется, но этого вы у меня не отнимите ни сегодня, ни через сто лет. — Он мельком взглянул на

Печерского. — Что вы; в этом понимаете. — И с отвращением и усталостью спросил: — Хорошо, что вам от

меня нужно?

Эту усталость Печерский принял за покорность и глубоко вздохнул. Это был легкий вздох радости и

удовлетворения. Он прошелся мимо Мерца по комнате. Движенья Печерского стали легкими, быстрыми и

уверенными, как в ту ночь, когда перед ним сидел Александров. И он заговорил твердо и решительно:

— Вы сдаете дела через неделю. Еще неделю вы хозяин строительства. Закладка станции в среду?

— Да.

— Вы едете на место закладки на авто-дрезинах?

— Да.

— Три автодрезины, не правда ли? На второй дрезине поедут члены правительства?

— Да,

— Я должен ехать на второй дрезине. Шофером или помощником шофера. Вы это сделаете.

“Зачем это нужно”, подумал Мерц и вдруг понял и отшатнулся.

— Вы сумасшедший! Сумасшедший, — повторил он и, точно защищаясь, поднял руки к глазам.

XV

Комната, в которой жил Митин, совершенно походила на десять и двадцать, и сто комнат в этом новом,

недавно заселенном, доме. Ниже этажом, как раз под комнатой Митина, был кабинет Мерца, и когда Митин

слишком долго ходил у себя из угла в угол, Мерц сердился и звонил Митину по телефону. В этой низенькой,

недавно выбеленной, похожей на больничную палату комнате, Митин жил пятый месяц. На стену он повесил

ковер — подарок бухарского назира, шашку в серебре и Кольт. Над низкой, покрытой шотландским пледом

тахтой, висела фотография — четыре всадника, крайний справа, чернобородый в папахе был Митин. Треть

комнаты занимал деревянный, грубо сколоченный стол. На столе — английские справочники и словари,

чертежи и папки. В комнате, в середине и по углам, стояли пять разных стульев, у стены — два английских

кожаных чемодана (Митин любил хорошие дорожные вещи) и почему-то красного дерева, резной, тяжелый

шкаф.

— Садитесь, — сказал Митин Ксане. — Что же вы ему написали?

— Ну, все, что пишут в таких случаях: “Жить вместе нельзя… Нельзя и не нужно… Уезжаю в Ленинград,

и не вернусь. Не могу лгать…”.

— Здорово. Здорово…

— А вы, собственно, чего беспокоитесь?..

— Я не беспокоюсь. Для меня это решенный вопрос. Неподходящие мы люди, совсем разные люди.

Митин прошелся два раза по комнате, должно быть вспомнил про Мерца и остановился:

— Вы подумайте — я из слесарских учеников, из ремесленного училища… Я понимаю, встречаются