было пылинки, цветные карандаши и перья лежали на столе разноцветным полукругом. Печерский осмотрелся

и увидел, что в комнате не было ни одного стула. В узкой щели между полками он нашел дверь. Он решил

попросить стул, но прежде чем войти в соседнюю комнату в некоторой нерешительности он остановился на

пороге и услышал женский и мужской голоса. Женский голос показался ему знакомым.

— А что если я подойду к нему и скажу: “Николай, дело в том, что Митин мой любовник”. А вы стоите

тут же рядом как пень и думаете. Вот он расстроился, а у нас два заседания и доклад, и как он доклад будет

после этого делать… Вообще вы боитесь…

— Ничего я не боюсь, — услышал Печерский и понял, что это говорил цыганского типа парень, который

открыл ему дверь, — ничего я не боюсь, что ты путаешь. Если бы не всякие обстоятельства, взял бы я его за

руку и сказал: “Так мол и так, я ее люблю. Не поминайте лихом”. Только и всего…

В эту минуту затрещал короткий и резкий звонок. Печерский отступил на шаг от двери. Кто-то вышел в

коридор, открыл входную дверь и сказал вполголоса:

— Николай Васильевич, вас ждут в кабинете.

— Почему в кабинете? — спросил другой глуховатым, ровным голосом. — Там чертежи и бумаги.

Совершенно напрасно в кабинете.

— Я все запер.

Печерский успел отойти к окну и присесть на подоконник. В комнату вошел невысокий, седой и бритый

человек в белоснежном воротнике и синем галстухе, очень аккуратно, даже с некоторым щегольством одетый.

— Товарищ Мерц? Николай Васильевич? — наклоняясь вперед, спросил Печерский и подумал не

слишком ли часто он, Печерский, употребляет слово “товарищ”.

— Здравствуйте. Давайте сядем, — сказал Мерц, но увидел, что в комнате нет стульев, присел на

подоконник. — Вы от Татьяны Васильевны? Когда вы ее видели?

— Недели две назад, Николай Васильевич. У них все попрежнему.

Печерский достал из бумажника письмо и отдал Мерцу.

— Собственно говоря, это не мне. Это — Ксане. — Прочитав адрес, негромко сказал Мерц.

— Я, так сказать, желал бы повидать Александру Александровну. Татьяна Васильевна кое-что просила

меня передать на словах…

— Да, сейчас… Ксана! — позвал Мерц. — А вы давно здесь, в Москве?

— С неделю… — ответил Печерский, услышал шорох и обернулся. Между книжными полками стояла

женщина.

Были летние, белесоватые сумерки. В комнате было серо и полутемно. Женщина показалась Печерскому

грубоватой и мужеподобной.

— Вот Ксана, — сказал Мерц, — вот гражданин Печерский. Он из Парижа. От Татьяны Васильевны и

Лели.

Она подошла к Печерскому и протянула руку.

— Здравствуйте. Ну, как мама?..

“Голос”, чуть не вскрикнул Печерский, “тот же голос, что рядом в комнате…” — подумал он. “Вот оно

что…”

— Татьяна Васильевна в отчаянии. Она писала вам. Никакого ответа, — быстро заговорил он, думая о

другом: “стало быть она и есть Ксана, жена Мерца, сестра Лели. Кто же Митин?” — И Леля, то есть, Елена

Александровна тоже, — продолжал он, — она очень беспокоится. Она умоляет вас написать.

— О чем же собственно писать? — спросила Ксана, подошла ближе и взяла из рук Мерца письмо. — О

чем писать? — Теперь Печерский рассмотрел ее, она была высока ростом, стройна и женственна. Прямые,

светло-золотые стриженые волосы, высокий лоб, ровный нос и как бы припухшие розовые губы. “Да, не

Лелька, не пиголица, похожа на казачку, хороший, русский тип”, — подумал Печерский.

— В самом деле, написала бы. Подумают мое влияние, — сказал Мерц.

— При чем тут вы, Николай Васильевич… При чем тут вы?..

“Голос приятный и рот… Особенно рот… А кто же Митин?.. Тот цыган, что ли?.. Вот оно что…”

— Десять лет не шутка. Я и не знаю что им писать. Уж очень они старомодны. Леля пишет какую-то

чепуху о скачках в Довиле. Мама о панихиде на могиле отца. Да и могилы, вероятно, никакой нет —

спланировали, кажется, так это называется…

— Простите, мне не совсем удобно, — осторожно вмешался Печерский, — все-таки Татьяна Васильевна

— вам мать, и Леля сестра…

— Оставьте, ради бога!.. Мать!.. Они ж не задумались бросить меня здесь, оставить на руках выжившей

из ума приживалки, тети Ани. У меня был тиф, я умирала с голоду, и умерла бы если бы не стучала на машинке