Все покатились со смеху.

Джаред свободной рукой нащупал регулировку громкости и попытался приглушить звук, в то время как Лукас настойчиво выкручивал ее в противоположную сторону.

– Уберите это, – простонал Прист. – У меня сейчас уши отвалятся.

В конце концов Лукас сдался и позволил Джареду выключить музыку, но даже Алара не смогла сохранить серьезность.

– Это песня из одного дурацкого старого фильма. «Пропащие ребята» называется.

– Отличный фильм, – огрызнулся Джаред.

Щеки его пылали.

Прист откашлялся и неумело изобразил взрослый голос, который прозвучал очень похоже на голос моего учителя математики:

– Да и саундтрек тоже очень неплох, ребята.

– Твое счастье, что я ничего не понимаю в сварке.

Джаред изобразил раздражение, но уголки его губ неудержимо растягивались в улыбке.

Прист бросил свою паяльную лампу на соседнее со мной сиденье. На металлической рукоятке было выжжено его имя.

– Прист – твое настоящее имя?

Этот вопрос не давал мне покоя с того самого момента, как мы познакомились.

– Нет, – ухмыльнулся он. – Это что-то вроде шутки для своих.

– Еще одна шутка? Не уверена, что пойму ее.

– Это хорошая шутка, – сказал Лукас. – Когда я в первый раз увидел, как он мастерит ружье, я сказал, что это чумовое занятие для потомка священника. Пусть даже расстриженного.

Прист натянул капюшон на голову:

– А я сказал, что изготовление оружия для истребления духов мщения – вполне себе религия, а я ее первосвященник. Только с девчонками могу гулять сколько угодно.

Все рассмеялись. У меня было такое чувство, что все мы разом перестали сдерживаться и вновь стали обычными подростками, которые едут домой с вечеринки, предвкушая набег на холодильник, а не страдают оттого, что у них больше нет дома.

Прист листал свой дневник, проводя диском над страницами в надежде обнаружить там какое-нибудь зашифрованное послание.

– Ты что-нибудь видишь?

Я ничего не видела, и мы оба это знали.

Мы сидели за столиком в дешевой забегаловке на подъезде к Балтимору. После чашки кофе с корицей и вафлями я снова почувствовала себя человеком.

Лукас поболтал соломинкой в стакане с клубничным коктейлем:

– По-моему, меня сейчас вырвет.

– А ты чего хотел? – закатила глаза Алара. – Будешь знать, как пить на завтрак коктейль.

– Хочешь допить? – Он придвинул к ней стакан.

Она посмотрела на него с таким выражением, как будто он предложил ей автол.

– Ты же знаешь, я не ем ничего розового.

– У тебя что, аллергия на клубнику? – поинтересовалась я.

– Нет. Просто я не ем ничего розового, – ответила она, как будто не могло быть ничего более логичного.

– Но почему?

Алара устремила на меня взгляд и высыпала в свой кофе, наверное, уже десятый пакетик сахара.

– В моей семье розовый цвет символизирует смерть. Я скорее съем крысу.

Прист кивнул на ее кружку:

– С двойным сахаром.

Джаред сидел в одиночестве за барной стойкой и смотрел в окно тем невидящим взглядом, который бывает, когда слишком поглощен своими мыслями, чтобы видеть что-то вокруг. Мне захотелось узнать, почему он сидит один. Почему он все время ведет себя так, как будто он лишний.

Он перехватил мой взгляд, но не отвернулся.

Я подошла к свободному табурету рядом с ним.

– Можно присесть?

– Да, пожалуйста.

Армейская куртка Джареда комом лежала у него на коленях, и он без конца теребил ее.

Некоторое время мы оба молчали. Это молчание протянулось между нами, точно мостик.

– Это все я виновата. – Мне просто необходимо было произнести это вслух.

– Вовсе нет.

Я отвернулась к окну. Живот скрутило узлом. Я не могла смотреть Джареду в глаза.

– Вы были в безопасности в том здании, пока не появилась я.

Он наклонился вперед, уткнулся локтями в колени:

– По-настоящему в безопасности мы не были никогда и нигде.

– По крайней мере, вам было где ночевать.

Я чувствовала себя виноватой во всем, что произошло, – даже в маминой смерти. А вдруг это я каким-то образом навела на нее демона, как навела духов мщения на склад?

Джаред потер глаза, и я впервые за все время осознала, какой усталый у него вид. Это было нечто большее, нежели простой недосып. Это была усталость, проистекающая от необходимости нести какую-то ношу, которую нельзя ни сложить с себя, ни разделить с кем-то еще.