Здание Генерального Штаба было по-воскресному пусто, где-то там внутри работали люди, которые работали всегда, днем и ночью, в выходные и праздники, менялись их имена и звания, лица и возраст, но люди в закрытых, изолированных от внешнего мира кабинетах оставались теми же самыми винтиками военного аппарата и сейчас – единственно надежными винтиками. Именно к ним стекалась информация со всего мира, и не только того мира, который греки называли ойкуменой – населенной землей, но и из космоса, далекого и близкого, из Арктики и Антарктиды, с подводных лодок, стерегущих свои и чужие границы, отовсюду, где хотя бы однажды смог побывать человек и оставить там главную примету своего пребывания – электронный маячок, неутомимо посылающий сигналы в здание Генерального Штаба Российской Федерации…

Генерал армии Кожевников показал стоящему в проходной лейтенанту пропуск, позволявший проходить «всегда и везде», кивнул в ответ на его уставное приветствие и быстро поднялся в свой кабинет на третьем этаже огромного «сталинского» здания в центре Москвы. Хотя в кабинет генерала Кожевникова вела единственная дверь с казенным номером на табличке и без обозначения имени и должности владельца, за этой дверью скрывалось огромное пространство, состоявшее из приемной, кабинета, зала заседаний, комнаты отдыха с душевой и гардеробом и самой дальней комнаты, предназначенной для связи с внешним миром и совсем секретных совещаний в узком кругу. Эта комната была оборудована хитроумными устройствами, ограждающими тайные беседы от внешней и внутренней «прослушки», и аппаратом, позволяющим связаться с любой точкой земного шара, послав компактный закодированный сигнал, который расшифровывался на другом конце «провода», превращаясь в обычную человеческую речь.

Кожевников тщательно запер за собой дверь, включил неяркий направленный свет над столом и достал из выдвижного ящика пачку сигарет. Он пытался бросить курить и не носил сигарет с собой, но оставлял их везде, где приходилось ему работать. Тщательно покурив, словно выполнив неприятную, но важную обязанность, он взялся за трубку аппарата и набрал длинный, состоявший из множества цифр, номер телефона человека, живущего в далекой стране.

– Господин Черных? Генерал Кожевников говорит.

– Узнал, узнал вас и жду вашего звонка.

– Могу сообщить, Евгений Павлович, что совещание в «Вороне» состоялось и, судя по всему, я буду принят в их круг. Встретили очень благожелательно.

– Чудесно! Хорошая новость, я рад за вас, генерал!

– Подробности нужны?

– Зачем! Главного мы достигли, а детали… Детали оставим историкам, – Евгений Павлович Черных рассмеялся. – Желаю успеха, генерал! Надеюсь, скоро встретимся.

– Спасибо, Евгений Павлович, – ответил Кожевников и положил трубку. Желания встречаться с господином Черных у него не было.

Окончательно я пришел в себя только в самолете.

Смутно помнился приезд в маркизовский замок Шахова, его рассказы о каких-то сложностях с федеральными властями, потом всеобщее братание, здравицы за нерушимую дружбу российского и американского народов и, в конце концов, предложение поехать по девочкам. Предложение с энтузиазмом приняли все, но двинуться с места не мог уже никто, и пьянка плавно перешла в сон.

Утро наступило тогда, когда мы начали просыпаться. Шахов исчез, но исчезли и многие другие, часть людей уснула в подземном ходе, отправившись за очередной порцией колбасы, еще кто-то выполз на свежий ночной воздух и остался во дворе, сраженный внезапным хмельным сном. Их заботливо прикрыли от простуды какой-то антикварной ветошью servant'ы-негры. Но, в конце концов, все эти люди опять собрались в винном погребе, все, кроме Василия Петровича Шахова, который вчера настаивал, чтобы все звали его просто Васей…

Шахов появился только вечером, угрюмый, как всякий мучимый похмельем человек, и мрачно сообщил нам, что чартер он заказал и утром мы вылетаем в Питер, поэтому пить сегодня больше нельзя. На это кто-то резонно ответил, что больше, чем вчера, выпить уже невозможно, поэтому пьянку продолжили…

И окончательно я пришел в себя только в самолете…

Долгий настойчивый телефонный звонок поднял Сергачева с постели. Он недовольно посмотрел на часы, – можно бы и поспать еще немного – и поднял трубку.

– Петр Петрович? – спросил вежливый незнакомый голос.

– Слушаю вас, – подавляя зевок, ответил Сергачев, – слушаю, говорите.

– Мне известно, что вы интересуетесь старинными книгами…

– Не то, чтобы очень, – сказал, постепенно просыпаясь, Сергачев, – а кто это говорит?

– Мы с вами встречались несколько лет назад, в Германии, меня зовут Бруно Вальтер. Такая вот знаменитая фамилия мне досталась, – незнакомец противно хихикнул.

– Позвольте, но Бруно Вальтер…

– Вы хотите сказать, что он погиб в Гамбурге… – незнакомец снова хихикнул, – Петр Петрович, вы сколько лет в разведке? Пятьдесят, или больше? Должны же понимать, что Бруно Вальтер – это не фамилия, это, скорее, должность. А должность никогда не бывает вакантной. В конце концов, Бруно Вальтером может быть и женщина. Ну да бог с ним, покойным немецким дирижером, я не о музыке, я – о литературе. Вас по-прежнему интересуют старые рукописные книги?

– Предположим, – Сергачеву захотелось курить и он даже знал, где можно найти полупустую пачку сигарет. Потому что он сам ее туда положил, для таких вот непредвиденных утренних звонков.

– Значит, интересуют, – утвердился в своем мнении Бруно Вальтер. – Я мог бы вам подсказать, где находится любопытная книга семнадцатого века. Длинное такое название у книги, я его не запомнил, а начинается оно так – «Словеса пречудесные…». Да вы слышали, наверное, об этой книге…

– Слышал.

– И она вас интересует.