— Ну? — спрашивает он. Его голос дрожит. — Теперь отступишься?

Я перевожу на него взгляд. Он уже не злится. В его глазах больше нет жестокости. Он плачет.

— Отступишься? — повторяет он.

Я прислоняюсь лбом к его лбу.

— Нет, Амадей, — отвечаю я. — Не отступлюсь.

Обезглавили четырнадцать человек. Так он потом сказал. Я не видела. После третьей казни я потеряла сознание.

Сегодня восьмое июня тысяча семьсот девяносто пятого года.

Последний день жизни Луи-Шарля.

Глухая ночь. Темнота — хоть глаз выколи. Со стороны реки ползет туман, не видно даже звезд.

Я сижу на крыше церкви, чтобы довести до конца то, что не успела Алекс. Во время мессы я вошла в церковь и спряталась за старой гробницей. Переждала там, пока священник задувал свечи и запирал дверь, а затем достала фонарик, поднялась по винтовой лестнице на колокольню и выбралась на крышу.

Отсюда мне видна крепость Тампль. Я знаю, что там, внутри, умирает маленький мальчик по имени Луи-Шарль. Он совсем один. Кругом тьма. Он безумен. Он объят страхом и болью.

А жизнь идет своим чередом. Люди ложатся спать и видят сны. Храпят. Сгоняют кошек с кровати. О чем-то спорят. Плачут. Молятся. Этот мир не останавливается ни на секунду. Ни сейчас, в Париже, ни много лет спустя, в Бруклине. Жизнь продолжается как ни в чем не бывало.

И это невыносимо.

Мне хочется кричать, выть, разбудить священника и спящих людей в окрестных домах, взбудоражить всю улицу, весь город, заставить их слушать про Луи-Шарля и Трумена. Я хочу объяснить им главное про революцию. Хочу, чтобы они поняли: ничто не оправдывает гибель ребенка.

Ну, и что дальше? Если начать орать об этом прямо сейчас, с этой крыши, — что из этого выйдет?

Придут стражники, швырнут меня за решетку, и через день-другой моя голова скатится в корзину.

Так что я молчу. Я вытираю глаза и принимаюсь задело. Это единственное, что я могу.

Гитарный чехол сегодня очень тяжелый. В нем лежат ракеты. Я отдала Фавелю все, что у меня оставалось из сокровищ Алекс, и заказала ему такой фейерверк, какого Париж еще не видел.

— Вот. Две дюжины ракет Люцифера, — сказал он, передавая их мне. — Самые большие, самые лучшие.

Люцифер. Ангел утренней звезды. Сын зари. Пусть эти ракеты разгонят небесный мрак. Пусть превратят ночь в ясный день.

Две дюжины ракет.

Я провозилась слишком долго.

Когда я спускаюсь с крыши, сбегаю по крутой лестнице с колокольни и выбираюсь из церкви, улица уже кишит людьми.

Мужчины и женщины в ночных рубахах кричат и тычут пальцами в небо. Повсюду стражники. Они допрашивают всех подряд и приказывают людям расходиться по домам.

Я иду с опущенной головой, вцепившись в чехол. Как можно быстрее. Мне почти удается Скрыться, я уже сворачиваю за угол, когда меня окликают. Я делаю вид, что не слышу.

— Эй, ты! С гитарой! Я сказал, стой!

Рука стражника смыкается на моем запястье, он разворачивает меня к себе лицом.

— Документы! — требует он.

— Прости, гражданин, я оставил их дома.

— Кто ты такой? Как звать?

— Александр Паради, — отвечаю я.

— Что здесь делаешь?

— Я играл на гитаре. В кафе «Старый гасконец», что в конце улицы.

Его ноздри подергиваются. Еще бы. От меня несет порохом и дымом. Он требует, чтобы я открыла чехол. Внутри пусто. То есть почти пусто. Он хватает его, переворачивает и трясет. На землю сыплются бумажные фитили.

Я знаю, что сейчас будет.

— Не надо. Прошу вас, — шепчу я. — Послушайте, послушайте меня…

— Руки вверх! — приказывает он, наводя на меня пистолет.

Я качаю головой и начинаю пятиться. В детстве меня не водили в церковь, поэтому я даже молиться не умею. Мне некому вверить свою душу. Но я вспоминаю стих.

— Себя сгубил я дерзостью беспечной давным-давно; но вместе с тем…

— Руки вверх! — кричит стражник.

— …молитву о милости так искренне вознес с той ясностью, доступной только мертвым…