Амадей сидит с гитарой за столом и как будто не замечает меня. Я сижу напротив и пытаюсь его разговорить.

— Ну чего ты хочешь? Чтобы я извинилась? Мне не за что извиняться. Я бы снова сделала то же самое. Не раздумывая.

Он молчит.

После того как стражник меня ударил, я побрела в Пале. Давешний пьянчуга тоже там был и снова обозвал меня «Покахонтас». Сказал, что кровь мне к лицу, что так я еще больше похожа на дикарку. Я ответила, что поранилась, срезая скальп с последнего идиота, который посмел распустить руки. И если еще какойни-будь идиот вздумает ко мне притронуться, я с удовольствием пополню свою коллекцию и его скальпом.

Он театрально прижал руку к сердцу, сказал, что обожает меня, и бросил в мой чехол несколько монет. На этот раз я подобрала их раньше, чем слепой пацан успел опомниться. Я купила новые струны, а также немного еды, кость для Гюго и полфунта кофе. Кофе стоил немыслимых денег, но я понимала, что без него Амадей не пустит меня на порог.

— Он всего лишь ребенок, Амадей. И он умирает совсем один.

— Еще хоть слово про него — и я тебя вышвырну.

— Валяй. Только я кофе с собой заберу.

Он бросает на меня взгляд, полный ярости. Я продолжаю:

— Ему холодно. Его не кормят. Там темно. Он ужасно страдает…

— Это неправда. За ним хорошо ухаживают.

— …и его мучения длятся уже не один год, Амадей. Понимаешь? Не один год.

— Откуда ты можешь знать?

— Из книг. Про Французскую революцию напишут сотни книг. Двести лет пройдет, а люди все еще будут пытаться понять, что это было.

— Революция закончилась. Все уже в прошлом.

Меня разбирает смех.

— Она никогда не закончится. Сейчас свергли короля — но через год-другой на трон взойдет новый.

— И что будет?

— Я же рассказывала. Бонапарт захватит власть. Провозгласит себя императором. Ну и дальше — то, против чего вы тут всю дорогу выступали. Он втянет весь мир в войну и натворит кучу бед в масштабах мировой истории.

— Вообще-то я спрашивал про мальчика.

Я отвожу взгляд.

— Если ты все знаешь, скажи мне, что с ним будет.

— Он умрет, — тихо отвечаю я.

Амадей горько хмыкает.

— Так зачем ради него рисковать? Какой в этом прок?

Я не знаю, что ему ответить. Он продолжает:

— Ты безумица. Возможно, и впрямь ударилась головой. А возможно, всегда была безумна, я не знаю. Но я точно знаю одно: ты должна прекратить свои фортели. Потому что в следующий раз тебя застрелят. — Поколебавшись, он добавляет: — И то, что ты делаешь по ночам, тоже следует прекратить.

— А что я делаю по ночам? Храплю, что ли?

Он ударяет кулаком по столу так, что я вздрагиваю.

— Это не смешно! — кричит он. — За твою голову назначена награда! Генерал Бонапарт хочет твоей смерти! Прекрати запускать фейерверки, иначе тебе конец.

— Постой-ка, — говорю я и начинаю смеяться. — Амадей, ты что, решил, что я — Зеленый Призрак?

Он отвечает не сразу. Просто смотрит на меня. А потом, после долгого молчания, говорит:

— А почему, по-твоему, я тебе помог? Приютил, не оставил на улице, где тебя могли поймать? Я понял, кто ты, еще в катакомбах. По ключу, который ты носишь на шее. На нем инициал «L». Это значит — Луи. Сирота из башни. Это ведь ради него ты устраиваешь фейерверки?

— Нет, Амадей, ты ошибся — я не…

Он не дает мне договорить.

— А потом эта выходка у Тампля. Если у меня и были сомнения, сегодняшний твой поступок их похоронил. Ты — Зеленый Призрак. Я в этом убедился. Ты рискуешь жизнью ради этого мальчика. Ты озаряешь небо — хочешь, чтобы он знал, что о нем помнят.

— Слушай, я не Зеленый Призрак. Клянусь, я не он.

Амадей смотрит на меня с укоризной и качает головой. Затем откладывает гитару в сторону и подходит к каминной полке, где стоит деревянная шкатулка. Он что-то достает из нее и кладет на стол передо мной. Это два миниатюрных портрета в одной черной рамке: мужчина и женщина с благородными лицами, у каждого роза в руке. Я их уже видела на той картине, что висит в его музее возле Булонского леса. Там на табличке было написано, что на миниатюрах — предположительно сам Амадей и его невеста, но теперь, разглядывая тонкие горделивые черты, я начинаю в этом сомневаться.

— Кто они? — спрашиваю я.

— Герцог и герцогиня Овернские. Мои родители.

— Амадей, так ты дворянин?

Он кивает. Я потрясена.

— В книгах про это ничего нет. Известно только, что ты приехал в Париж в тысяча семьсот девяносто четвертом.

— Не знаю, что за книги, но это правда, я перебрался сюда в девяносто четвертом. Мне больше некуда было деться.

Вернувшись за стол, он рассказывает, как жил с родителями в старинном шато в Оверни. Там было очень красиво. Он рос счастливым ребенком. Его мать и отец любили музыку и нанимали ему лучших учителей, так что он с ранних лет обучался игре на пианино, на скрипке и на гитаре. У него обнаружился талант, и к восьми годам он уже сам сочинял музыку. Родители мечтали отправить его в Вену, как только ему исполнится четырнадцать, осенью тысяча семьсот восемьдесят девятого.