Какая-то мысль не дает мне покоя со вчерашнего вечера. Я силюсь вспомнить, что было перед тем, как я отключилась.

— Слушай, колись, ты что-то подмешал мне в вино?

— Разумеется, нет. Зачем бы?

— Чтобы притащить меня сюда, в свою постель.

Амадей хмыкает.

— Месье превратно толкует мои добрые намерения.

Прошлой ночью он тоже называл меня «месье».

— Вообще-то я не месье, а мадемуазель.

Он удивленно моргает.

— Однако ваша одежда… Женщины не носят панталон!

— Ой, ну перестань, а? — я начинаю злиться. — Достала эта ваша историческая достоверность.

Вылезаю из постели, надеваю сапоги. Для начала надо разобраться, где я нахожусь. Понятно, что не у Джи, а жаль. Но хоть какая-то конкретика.

Мне хочется принять душ и отмыться от блох, запаха псины и воспоминаний вчерашнего вечера. Смотрю на свои часы — 00:03. Примерно в это время полиция засекла тусовку на Пляже. Видимо, тогда они и остановились. Я нечаянно стукнула их, когда падала в туннеле. Надеюсь, отец не заходил в мою комнату проверить, вернулась ли я вчера домой. Потому что если заходил — мне конец.

— Где мы? Какое тут ближайшее метро?

— Метро? О чем вы говорите? — не понимает Амадей.

Как надоел, а! Он сам еще не задолбался играть? Я подхожу к окну и отодвигаю тяжелую пыльную штору. Снаружи определенно Париж. Ну, хоть это радует. Но потом я вижу то же, что и вчера, — лошадей и повозки. Никаких машин. Никаких автобусов. Женщины в старинных платьях. Мужчины продают дрова и молоко в ведрах. Это все часть кинопроекта, твержу я себе и озираюсь в поисках Эйфелевой башни, но ее нигде не видно. Как и других высоких зданий. Я снова задергиваю штору. За столом Амадей продолжает мучить одну и ту же фразу. У меня от этих звуков раскалывается голова.

— Не тот аккорд! Возьми соль минор.

— Минор, говорите?

— Да, минор.

— Неожиданный ход, — бормочет он, пробуя новый аккорд.

— Есть еще кофе? — спрашиваю я.

— Есть, — отвечает он, но не сдвигается с места.

Я решаю сама найти кофеварку, холодильник и раковину, но ничего этого нет. Комната большая, но в ней только камин, немного мебели — и все. Я открываю дверцу буфета и обнаруживаю кувшин красного вина, ломоть твердого сыра и мокрую кофейную гущу в миске. Этот парень определенно не фанат порядка. Я беру миску и ищу глазами мусорку.

— Что вы делаете? — удивляется Амадей.

— Хочу выбросить гущу. Где у тебя кофе лежит?

— Вы с ума сошли? Это и есть кофе! Поставьте на место!

— Так его уже заваривали.

— Всего дважды! В нем еще остался аромат. Нам повезло, что есть хотя бы такой. Кофе и сахар почти не поступают с плантаций. А что доходит до Парижа, стоит возмутительно дорого. Будто вы сами не знаете… — Тут он вдруг оживляется. — Возможно, у вас есть какие-то связи с поставщиками? Откуда вы сами берете сахар и кофе? Я бы дорого за них заплатил. Я не могу сочинять музыку без кофе. Признаться, я без него Даже думать толком не могу.

— Ладно, сейчас пойду и добуду, — говорю я, мечтая о двойном эспрессо. Для себя, конечно. Потому что с этим клоуном я не хочу больше иметь дела.

— Прямо сейчас? При свете дня? Вы в своем ли уме? Известно, какая участь ждет спекулянтов и поку пателей черного рынка! Если поймают, вам конец.

Я смотрю на него с укоризной.

— Не смешно, правда. Причем давно уже не смешно.

— Что не смешно?

Опять этот взгляд, полный непонимания.

— Да весь ваш закос под старину! Думаешь, я не въехала, что это съемочная площадка? А ты актер. Ну да, какое-то время было прикольно, но всему же есть предел. Стоп, снято! Где у тебя ванная?

С прежним недоумением на лице он указывает на жестяную посудину в углу и осторожно спрашивает:

— Вы же не собираетесь всерьез принимать ванну? У меня не хватит дров нагреть столько воды.

Я закатываю глаза. Еще немного — и я взорвусь.

— Ну хотя бы туалет в вашей чертовой реконструкции предусмотрен?

Он подходит к столу и достает из-под него ночной горшок.

И тут я взрываюсь. Хватаю горшок из его рук и швыряю об пол. Он разлетается на куски.

— Прекрати! Прекрати сейчас же! — кричу я.

Амадей смотрит на осколки на полу, затем поднимается и кладет гитару на стол.

— А ведь я вам помог, — говорит он, и в голосе его теперь клокочет ярость. — Спас от преследования. Привел в чувство. Уступил свою постель. И такова благодарность? Убирайтесь вон из моего дома!

— Слушай, прости. Я не хотела…

Но Амадей не дает мне договорить. Он сгребает мои куртку и рюкзак, хватает гитару, открывает дверь и вышвыривает все на лестницу. Затем встает в дверном проеме — ждет, чтобы я ушла.