— Прости. В твоем рассказе часто попадаются намеки на будущие события и переживания. И мне кажется даже, что я знаю, на какие именно. В своих девических впечатлениях ты тщательно отмечаешь то, что можно считать предчувствием этих событий или подготовкой к ним, а также и то, что проливает известный свет на эту часть будущего.

— Что ж поделаешь! Очень трудно освободиться от всякой тенденциозности, особенно мне: ведь я не ученая.

— Да, но твое отношение к различным переживаниям не одинаковое. Меня ничуть не удивляет та иерархия их, которую, как мне кажется, ты в конце концов устанавливаешь. Но, может быть, ты отрекаешься от некоторых из них?

Прежде, чем ответить, она открыто посмотрела на меня:

— Ни в малейшей степени.

— В таком случае?

Она долго думает. Легкая дрожь пробегает по ее лицу. Я чувствую, что она хочет глубоко заглянуть в себя, что требует, подобно сильному электрическому разряду, большой затраты энергии.

Но все происходит в невидимых областях спектра, и те несколько слов, которые я слышу, являются только периферическими вспышками.

— Когда ты познакомился со мной, все внутри меня было до крайности напряжено.

Или же:

— Я ощущала мою душу так же отчетливо, как ощущают биение сердца при крутом подъеме.

…Я была не в своем уме; опьянена душою; и от этого вся сосредоточена. Ведь есть же девушки, которые поступают в монастырь.

Или же:

Ведь ты же знаешь, что бывает духовная жизнь, которая ничего собой не маскирует и не является ложным названием чего-то другого.

Или же, наконец:

— Но разве тут не чувствуется постоянное присутствие духа? Ведь это происходит с ним.

И, касаясь своей тетради, заключает:

— Здесь та самая Люсьена, что стала потом твоей женой. Та самая. Другая не стала бы такой, как эта Люсьена. Разве ты об этом не подумал?

В разгаре нашего спора и среди взаимных признаний я пренебрег строгостью своего «метода» и рассказал о существовании моих записок. Люсьену это не очень удивило. Тон моих замечаний уже должен был навести ее на эту мысль. Я добавил, что мне не хочется показывать ей сейчас то, что я написал; что первая часть, соответствующая ее тетради, вдобавок очень неинтересна, а вторая не закончена, и с ней у меня предстоит еще много хлопот.

— Как ты называешь вторую часть?

— «Царством плоти».

Люсьена не стала настаивать. Я почувствовал от этого большое облегчение, так как сообразил, что мне было бы крайне неприятно, если бы она прочитала только что законченные мною главы без их продолжения. К тому же, если бы прочитав их, она показалась бы мне недовольной или оскорбленной, это отбило бы у меня вкус к моей работе, и, быть может, я не нашел бы мужества продолжать ее.

Теперь мне нужно позабыть весь этот обмен мнений и даже тетрадь Люсьены и, если можно, снова двинуться вперед моим обыкновенным шагом.

После нашего пребывания в Сенте мы вскоре приехали в Бордо, где предполагали остаться несколько дней, не столько из интереса к городу, сколько по практическим соображениям (мелкие покупки, стирка белья и проч.). Я хотел еще воспользоваться этим случаем, чтобы навестить своего приятеля, служившего в конторе пароходства, в Пойяке.

Мы съездили поэтому в Пойяк, но сейчас же вернулись, так как мой приятель куда-то отлучился на целый день. Видя, что я этим немного раздосадован, Люсьена сказала мне: «Ты бы мог снова съездить туда завтра. А я отдохну, приведу в порядок паши вещи».

Путь от Бордо до Пойяка занимает очень мало времени. Нам предстояла разлука всего на четыре или пять часов. Поэтому я согласился. В первый раз после нашей свадьбы мы расставались больше, чем на несколько минут. К тому же я вовсе не испытывал потребности в одиночестве, и если бы почувствовал, что Люсьена отпускает меня с неохотой, то легко отказался бы от посещения приятеля и вызвал бы его в Бордо.

Сидя в трамвае по дороге на вокзал, я не мог не обратить внимания на впечатление, столь непроизвольное, что оно становилось прямо физическим. «Я один. Вот я один. Как это странно быть одному». И шум трамвая, и свет, и голоса людей казались мне какими-то особенными.