Довольно было бы самого банального недостатка проницательности (т. е. умственного уровня среднего самца), чтобы во время этих часов любви, длившихся полдня, сказать себе, впрочем, внутренне поздравляя себя, что женщина, которую удалось получить в жены, обладает самым пылким темпераментом, умеет подолгу смаковать свои ощущения, всегда готова вносить в них разнообразие, не только податлива ко всяким опытам, но смела, порою предприимчива, наконец, способна искусно продуманным путем, никогда не оступаясь по дороге, доходить до такого неистовства сладострастия, после которого четверть или даже полчаса она лежала как в глубоком обмороке.

Я, разумеется, не стану утверждать, что Люсьена не испытывала самых живых физических наслаждений или что она придавала им мало значения. Я убежден, что сладострастие ощущалось ею самым острым образом и давало ей такое же удовлетворение, как и самой чувственной женщине. Но то, чего искала Люсьена, никогда не было сильным ощущением.

Таким образом, сделавшись мужем Люсьены, я узнал то, о чем ни одна из моих любовниц не дала мне даже подозревать, а именно, что в обширном мире любовных наслаждений существуют две почти чуждые друг другу категории, хотя житейская мудрость их не различает, а враги тела одинаково осуждают их. И, по правде говоря, некоторые внешние проявления кажутся одинаковыми в обеих категориях. Но можно утверждать, что это только видимость и что оживляющий их дух глубоко разделяет их.

С одной стороны, есть проявления любви, образующие то, что может быть названо техникой полового наслаждения. Любовники или супруги считают, что в сущности они вступили в союз для взаимной выгоды. Они получают более полное наслаждение один благодаря другому, чем получили бы его раздельно. Их отношения определяются законом обмена. Испытываемое каждым из них удовольствие есть цель и объяснение всего их общения.

С другой стороны, бывают проявления любви, тесно связанные с известного рода культом пола, быть может, унаследованным от древнейших времен, а может быть, каждый раз вновь изобретаемым и воссоздаваемым отважными душами, способными поддержать его внутренний огонь. Этот культ опирается на две основные идеи: первую — что единение тел составляет величайшую тайну, выходящую за пределы обыкновенной механики жизни и граничащую со сверхъестественным, и вторую — что поклонение телу существа другого пола, когда это тело находится в состоянии свежести и во всем своем великолепии, выражаемом словами молодость и красота, является для человека способом поклонения неведомому, но подлинному божеству, которое скрывается за живым телом и пользуется различием полов, чтобы предложить каждому из нас близкий и осязаемый (пожалуй, также недолговечный) кумир.

Каждый жест, каждая поза влюбленной Люсьены дышали этим обретенным ею культом. Она не останавливалась перед самой смелой лаской, если видела в ней новый и более трепетный способ воздать поклонение телу своего супруга. Но для нее было бы напрасным оскорблением, которое, быть может, навсегда вывело бы ее из состояния благодати, если бы ей подсказали какую-нибудь другую ласку, в которой, несмотря на всю свою предупредительность, она увидела бы лишь желание более сильного ощущения или каприз похоти. И в самом акте обладания она с готовностью отвечала на все, что находилось в согласии с этой тайной единения тел. Но муж, который не разобравшись в природе ее пыла, попытался бы увлечь ее на путь чистого разврата, почувствовал бы внезапно, как она холодеет в его объятиях.

Все это объясняло также природу настроения, в котором я находился в течение этого периода. Частота и продолжительность наших объятий, затрата нервной энергии и постоянное возбуждение вместе с утомлением от путешествия могли бы вызвать у меня иногда чувство усталости. Или же меня мог бы охватывать в иные минуты тайный стыд, чувство отвращения к этим плотским радостям, которыми меня засыпали. Не заходя так далеко, я мог бы прийти к заключению, что поступаю вполне правильно, пользуясь обстоятельствами, которые жизнь не слишком расточает, особенно с такой удачей, но что вакации ума не будут вечными, и мне надо рассчитывать на его снисходительность, чтобы он не задавал мне слишком много вопросов, когда снова займет во мне нормальное место.

Однако, я не испытывал ничего подобного. Мне вовсе не приходилось бороться ни с упадком сил, ни с тайным отвращением. Мое приподнятое настроение оставалось ровным, мой оптимизм устойчивым и вполне сознательным. Каждый час я готов был предаваться любви с Люсьеной, и кровать заранее рисовалась в моем воображении, как заманчивое и благотворное место. Я ничуть не боялся «возвращения» ума по той простой причине, что он вовсе не представлялся мне отсутствующим или занявшим неодобрительную позицию. Словом, ум не внушал мне никакого беспокойства. Он глядел на мои поступки, нимало не смущаясь. Я прекрасно сознавал, что не низвергаюсь в пропасть. Я думал о тех развратниках, которые из глубины своего падения ожидают какого-то ангельского искупления и считают, что скорее его заслужат своим уничижением. Вспоминал я и о той пресловутой борьбе духа и плоти, о которой говорят, что она рождает настоящие жертвы. Я не относился к ней с улыбкой. Я не видел в моем случае ни борьбы, ни жертвы.

Я не отношусь пренебрежительно к тому обстоятельству, что мы были мужем и женой. Даже самые завзятые скептики среди нас, смеющиеся при трезвом взгляде на вещи, над мэром и его шарфом и не придающие в глубине души никакой цены всему, что в женитьбе является юридической условностью, обрядностью, административной или правовой санкцией, гораздо больше, чем сами это думают, бывают тронуты тяжеловесным одобрением общества, выражающимся в этих формах. Действительно, сознавать, что громадное общество, обыкновенно столь сурово осуждающее удовольствия людей, с улыбкой относится к вашим любовным объятиям, поощряет их и готово удивляться их умеренности, далеко не пустяк, как бы это ни отрицать. И когда пройден первый пояс комических образов и раздражающих мыслей, положение «молодоженов» в обществе приобретает вдруг какое-то величие. Кажется, будто общество окружает их кольцом, одновременно изолируя их и покровительствуя им, возбуждает их знаками и криками: «Бросайтесь в объятия друг к другу, ты, красивый молодой самец, и ты, красивая молодая самка. Прижимайтесь друг к другу, исступленно сливайтесь, насыщайтесь друг другом, теперь все позволено. Собравшиеся, затаив дыхание, радуются вместе с вами». Быть может, это также возбуждает скрытое в глубине нас существо и так же подхлестывает молодых супругов, как возбуждает и подхлестывает быка и тореро пустая арена, окруженная тесным кольцом зрителей. И пока длится все это колдовство, может ли возникнуть вопрос об угрызениях совести или об усталости?

Я не настолько глуп, чтобы не признавать этого. И в конце концов я ничего не имею против, чтобы в чреслах молодоженов к другим силам прибавилась еще и эта. Что же касается лично наших супружеских отношений и их дальнейшего развития, то я допускаю, что некоторая идея законного брака, включая и социальное ее содержание, никогда не переставала оказывать влияние на Люсьену. Сам же я был мало подготовлен для восприятия этого влияния. И в первые недели нашей совместной жизни то чувство полноты, о котором я говорил, обязано было гораздо больше воссоздаваемому вокруг меня своеобразному культу пола. Он вовлекал меня в свою атмосферу. Мне не было надобности составлять о нем суждение, я просто сообразовался с ним. Он требовал от меня признания не столько умом, сколько при помощи приятных и возбуждающих действий. Но мой ум не противился ему. Он различал в этом направлении обширные новые перспективы. Он смутно усматривал также отмщение за те биологические мысли, которые мучили его несколько месяцев назад. У меня, разумеется, не было досуга как следует выяснить все это. Сидя в вагоне и лаская Люсьену глазами или устремив жадный взор на тот или иной изгиб ее тела, на то или иное пересечение линий ее контура, я, конечно, не мог серьезно обсудить никакой проблемы. Но я чуял, что ко мне возвращаются необъяснимыми путями уверенность и надежда.