На пол она не упала. Ухватилась свободной ладонью за покрытый газетой подоконник.

– Уйдите. Нечего… вынюхивать…

Я, может, и не отошла бы, но тут в самоваре метнулось мое отражение – перекошенное, вытянутое. И с пламенеющей, зудящей от боли щекой. Ничего себе! А говорили, что Турбине ведьмовство не дается. Да она взглядом бьет наотмашь. Могла бы – так убила бы.

– Евдокия, вы уронили! – И как только она заметила, что моя тряпка ацетонная на полу валяется?

– Merci bien.

Заскорузлый, перемазанный масляной краской лоскуток валялся у нас под ногами. Белел вызывающе – как брошенная в лицо дуэльная перчатка. И невозможно было наклониться, его поднять, спиной повернуться и шею подставить. Если бы в кухне еще кто-то был, я бы не испугалась. А тут страхом накрыло до хруста в ушах. Ни шиша не понятно, что у них произошло и чего теперь от Турбины ждать. За стеной кровать панцирем скрипнула, прогнала безмолвие. Я цапнула тряпочку с облупленной половицы.

– Дуся, у вас сколько жизней прошло? – Турбина смотрела на тарелку репродуктора, на спящие примусы. Вглядывалась в них, как в лица на фотокарточках.

– Три, сейчас четвертая.

– Половина четвертой, значит, – кивнула она. – А у Афанасия какая по счету?

– Третья вроде бы. Его в сорок втором убило, он быстро обновился.

– Спасибо, – снова клацнула она. Рот захлопнула вместе с разговором: – До свидания, спокойного вам утра.

Я подхватила свои манатки и драпанула к Фоньке, сгорая не только от любопытства, но еще и от обиды. Но сперва, конечно, щеку остудила – ледяными пальцами.

Афанасий сидел на лавке, выписывал прутиком на земле какие-то кренделя, которые при ближайшем рассмотрении оказались стрелками, квадратиками и прочей узнаваемой штабной топонимикой.

– Ты чего, к криптографии готовишься?

– Нет. Не то. А по-другому никак, – непонятно отозвался Фонька. Глянул на окно кухоньки. Там пусто было. – Как ни прикидывай, все равно я бы его…

Вот теперь слегка понятно стало, хоть и куда запутаннее. Я за свои войны успела узнать, когда у мужчин, да и у женщин иногда тоже, бывает такое выражение лица. Это если убивают при тебе. Ну или сам… убиваешь. Неважно чем – пулями или голыми руками. Или вообще бездействием.

– Она видела, да? – глупо отозвалась я. Понятно же, что видела.

– Она не поняла.

– Это как? Турбина сама с фронта, ты чего, Фонь?

– Уже после практики. Погулять мы с ней сходили… – Он замер вместе с разговором. Дверь стукнула негромко. Сперва крылатка наружу вышла, а за ней – товарищ Колпакова. Иначе ее было не назвать. Совсем другое существо. Не мирское и не ведьмовское. Одна сплошная аллегория чего-то решительного, страшного. Бездушного. Как пуля, примерно.

На нас, естественно, не взглянула. Миновала. Ушла к учебному корпусу, туда, где деканат, ректорат и дежурная часть. Только ботинки прогрохотали. А ведь с прогулки она в туфельках вернулась.

– Докладывать? – вздохнула я.

– Не знаю. Я на месте рапорт дежурному сдал. – Фонька повертел в руках прутик. Словно выкурить его решил, а перед этим – размять в пальцах. – Дуська, тебе папиросу дать?

А потом все рассказал.

Они шли по усталому, но местами все-таки счастливому городу. Потому что, когда в тебе живет счастье, утаить его внутри невозможно. От тебя будто лучики расходятся и освещают все вокруг. Или даже освящают, обращают мир в ту веру, которую исповедуют все влюбленные. Ведь любовь – это тоже религия. Но при атеистке Турбине ляпнуть такое было невозможно. Фоня сказал куда более нейтральное, практически невинное:

– Ты такая красивая. Всегда красивая, а сейчас – особенно.

Вопреки ходящим про нее кухонным байкам Турбина не стала сыпать в ответ речами про товарищеское отношение и прочую передовую муть. Улыбнулась и сказала «спасибо», хотя одной улыбки было достаточно. И конечно же, они свернули потом в ближайшую арку. И разумеется, он целовал как дышал – тяжело и жадно. А она потом улыбалась:

– Я думала, так не бывает. Что это все коматозное состояние. Горячка, забытье. Забыла, как по латыни. А я не сплю. Я действительно живая. Потому что ты.

– Мы. Я тебя…

– Не говори так, пожалуйста. Это же один раз в жизни надо и на всю жизнь.

Афанасий хотел ответить, что у ведунов в среднем семь жизней, а потому говорить и слушать о любви Турбине придется еще не раз, даже в режиме жесткой экономии. А вместо этого он извинился. И Турбина простила. Молча, нежно и доверчиво. Как и полагается любимой женщине. А потом она прижималась к нему и говорила всю ту легковесную чепуху, из которой, как из хаоса, обычно зарождается новая жизнь или просто весь мир предстает в новом свете: