Шрифт:
– Денис. Забавно вышло, правда? То есть я хотел сказать, хорошо?
Когда мы поднялись с нашей многоопытной скамейки, луна, оставшаяся без поддержки студентов, уже начала заваливаться в рассвет.
Во дворе я обнаружила традиционную эпическую картину «витязи на распутье», она же – «охотники на привале»: Фадька, Фельдшер и Фонька на крылечке со стеклотарой наперевес и двенадцатистрункой в качестве гарнира. Спорят о судьбах родины, как и следовало ожидать. Сколько этих гавриков знаю – все им дай Россию спасти. Хоть в пятом году, хоть в четырнадцатом, хоть в девяносто третьем.
– Вот скажи, ты там – про Несоответствия думал? Или, может, Благодеяния по нормативу исп… иск…
– Ис-пол-нял! – икнул Фельдшер. Развезло его чего-то, с молодости наверное. – Фадь… Ну неужели ты сотрудничал? Не поверю.
– Не поверит он. Евдокия тоже машинисткой не зря в комендатуре стучала, – оправдывался сидящий спиной ко мне Фаддей.
– Вот ты к Дуське подойди, да и спроси, как ей было у фрицев служить…
– Не надо про такое… не надо спрашивать, – почти мальчишеским голосом попросил Фельдшер. – Не надо ворошить. Нельзя еще, рано.
– Полагаешь, никогда прошлое не трогать? – Фоня прикурил папиросу.
– Пару жизней потерпи. Когда те мирские кончатся, которые сейчас – дети. Свидетелей не останется, тогда спрашивай. Тебе что угодно ответят! – отмахнулся Фаддей. – Я тебе сам наплету про боевую молодость. А проверить будет не на чем…
– А на камнях? – влез Фельдшер.
– Потребуется – и на камнях отвечу. Только резона в этом не будет, – слишком уж торопливо отозвался Фаддей…
По Контрибуции мы не имеем права мирским гибель творить, какими бы гадами они ни были. Поправка на боевые действия есть, но там ничего четко не прописано. Поэтому любая война – это Несоответствие на Несоответствии. То ли ты врага положил, то ли все-таки мирского. Вот и сейчас они об этом: имел право Фадька, свой последний мост минируя, немецкий патруль порешить или не стоило мараться? По Контрибуции – не положено, по совести…
– Фадь, вот веришь, не понимаю. – Афанасий забыл затянуться.
– Верю, что не понимаешь и не поймешь. Ты мне это еще знаешь когда говорил?
– А какая разница, когда и где, – устало отозвался Фельдшер. – Где убило – там и смерть. А где не повезло – там и гибель.
На латаной крыше заскрипел кот. Мне казалось – шевельнусь, отойду от стенки флигеля и зацеплю что-то, разобью.
– Доброе утро всем, кто не ложился.
– Евдокия, прошу… – На ступеньке распластался Фадькин пиджак. А поверху лег знаменитый кожаный реглан Афанасия. Не доспорили мальчики…
Я взяла протянутую кружку, цапнула кусочек кисловатого, вкусного до озноба хлеба от чужого пайка. Потом, разомлев, прислонилась к шатким перилам, затребовала у однокурсников:
– Гитарой угостите? Тихонечко…
Мальчики не пожмотились, даром что с двенадцатистрункой нормально мог управляться только Афанасий. Больше никто истину за хвост не ловил. Слишком светлое было утро. Спокойное. Не как перед обстрелом или облавой, а само по себе.
Закидали их елками, замесили их грязьюИ пошли по домам под шумок толковать…– Дуся, укройся. Холодно.
– Тихо ты. В смысле – мерси. Это так, мурашки. В смысле – другие…
…что в бездарной странеДаже светлые подвиги – это только ступениВ бесконечные пропасти, к недоступной Весне… [11]– Спасибо, Афанасий Макарович.
Не знаю, откуда она здесь появилась. Из приблудной кошки в ведьму перекинулась? Из-под земли вылезла еще раз? Или вышла из барака через кухоньку, встала у нас за спинами, заслушалась, заревела без звука… Я думала, кто-то из новеньких, может, вчера подселили, а мы не заметили с этими именинами. Да нет. Вполне знакомое лицо. Только – оттаявшее, ожившее.
11
А. Вертинский, «То, что я должен сказать», 1917.
– Рад, что вам понравилось.
– Это по-настоящему. Выше, честнее… – Турбина поморщилась, на секунду стала собой же, но предыдущей, жесткой. – Про нас… Про всех, наверное. Понимаете?
– Конечно, понимаю. – Фонька поднялся со ступеньки, взмахнул гитарой – как неудачно сложенным крылом. Но удержался, не упал. А она – взяла и протянула руки. Как для рукопожатия. Или – как для капитуляции. Сразу и не разберешь. Особенно когда смотришь на этих двоих, щурясь сквозь пробудившееся, тоже словно выскочившее на звук нашей гитары, солнце…
– Это неважно, смерть – она одинаковая. Да и жизнь тоже…
– Одинаковая? – выдохнула она.
– Если жить не для своих целей. А для большего…
С крыльца они спустились, держа друг друга за руки. Как в танце, где музыка играет лишь на двоих. Нам-то удалось услышать только собачий лай. Не иначе они слишком близко подошли к нашему забору, заговоренному против диверсантов и дезертиров…
Это была какая-то непередаваемая весна. Со сверкающим промытым небом, со свежей, наклеенной нынешней ночью зеленью веток и кустов. Город напоминал квартиру после ремонта: еще перевернутую вверх тормашками, но уже изменившуюся к лучшему. Мимо меня свистели апрель да май, звездные ночью, солнечные днем. Был Дима с третьего потока, любитель «Кумпарситы». Чудесный кавалер, старорежимный и молоденький. С таким хорошо весну на двоих делить. С Димочкой я бродила по Бульварному кольцу, выгуливала новую шляпку. И за город в выходные съездила – в Троице-Сергиеву лавру. Ее как раз в тот год заново открыли, прямо перед Пасхой. (Конфуз, конечно, вышел: двадцать первого апреля, в пасхальное воскресенье, у одних верующих праздник был, самый что ни на есть главный. А наутро уже другие мирские свою благую весть разносили.) Но в своем яблонево-соловьином вихре я успевала заметить, как Фоня с Турбиной друг от друга не отходили. Ловили каждый свободный час, словно знали, что этих часов у них в запасе не так много осталось.