– Анюта! Анечка! Не надо!

– Ой, котинька моя… Что-то случилось? – Марина смешно крутит головой и застывает дрожащим столбом – так, словно рядом с ней находится не девочка с косичками, а бездомная бешеная собака породы бультерьер.

– Аня! Нельзя! – Мои слова отдают курсом дрессуры.

– Мама! – выдыхает-высвистывает Анька и набрасывается на Марфу. С поцелуями.

Она тыкается губами в рукав пестрой блузки, в Марфину прижатую к щеке ладонь, в подбородок со следами тонального крема, в испуганно торчащий нос, в разлохмаченные волосы, еще пахнущие лаком или морем…

– Мама! Мама! Мама!

– Да нет же, пупсик, я не мама! Ну ты что? Заечка моя мармеладная, ну прекрати… Не надо! Мне щекотно!!! – Марфа испуганно отшатывается. – Ой, деточка, какая ты ласковая у нас. Ужас просто! Ой, боюсь, боюсь, боюсь!

Она и вправду боится. Понимает, что сейчас происходит что-то страшное, необъяснимое, невозможное.

– Ма… – это уже не писк, а ультразвук.

– Анечка, нельзя. – Я сгребаю ее в охапку, пробую отцепить от Марфы. – Ань, послушай, так нельзя, не трогай, не… Это не поможет! – догадываюсь я.

Принцессная кровать с балдахином, куча книжек про феечек, сказочные мульты, в финале которых принц будит яростным засосом залегшую в столетнюю спячку красотку-королевишну. Как же все просто в этих дурацких сказочках. Как же я хочу жить в них, а не в этой дурной реальности.

– Ань, это не колдовство. В смысле, поцелуи – они не помогают, – громким шепотом сообщаю я в покрасневшее ухо. Сейчас можно не соблюдать конспирацию – нас и без того за ненормальных держат в этом доме.

– Я не хочу! Я так не хочу! Ну, пожалуйста! – вздрагивает Аня. – Женька, сделай так, чтобы мама все вспомнила. – И она отлипает от Марфы.

– Господи! Девочки, с вами все в порядке? Воды? Врача?

– Погоди секунду, – отбиваюсь я от ненужной, неуместной заботы.

Клуша, ты что, не понимала, чем рискуешь, когда наше ремесло похерила? Вот этим вот. Тебе хорошо, ты уже мертвая, а мой ребенок всю жизнь мучиться будет. Все жизни!

– Женька?! Мама… Сделай… Ты же можешь?

Она никогда на меня так не смотрела. А вот другие – смотрели, да. И дети, и взрослые. В городе Смоленске, во время оккупации. В те времена, когда я в комендатуре начала работать. Ненависть, страх и жалкая надежда, что, если меня попросить, я смогу спасти. Отвести от гибели. Помочь.

– Я не могу, никак. Анечка, это навсегда уже, понимаешь. – Я еще крепче ее обхватываю. Можно подумать, это что-нибудь изменит. Снова посвист-писк, но уже не жалобный, а безнадежный. Такому птенцу не поможет ни один, даже самый свежий и сочный червяк.

– Водички возьмите? – Оказавшаяся на свободе Марфа-Маринка успела добежать до чайника. И теперь она тащит нам кружку – издали, изо всех сил вытягивая руку. Страшно ей к нам приближаться. Я ее понимаю.

– Не надо. Мы сами справимся. – Я усаживаюсь на полу поудобнее, придерживаю Аньку – за спину, кажется… Или за плечи? Неважно. Потому как она – сплошной кусок истерики. Тихой, молчаливой.

– Ну как скажете. – Марфа смотрит на Аньку уже не с испугом, а с банальным мирским любопытством. И спрашивает меня таким громким шепотом, будто Анька – это интересная, но ничего не соображающая зверушка: – А это что было? Эпилепсия?

Пожать плечами я не могу, поэтому просто кривлю губы – понимай как хочешь. Марфа-Маринка понимает. Сочувствует изо всех сил:

– Тяжело тебе с ней? Сложно, когда ребенок вот такой вот… особенный?

Более уместное слово «ненормальный» она, к счастью, успела спрятать. Правда, неглубоко. Оно в любой момент может сорваться с щедро накрашенных губ.

– Ма-ри-на! У меня… кхм… У меня – хороший ребенок. И я его очень люблю. То есть – ее, – медленно, как-то нараспев произношу я. А потом добавляю тихо и не так сухо: – Прости, пожалуйста, что мы без приглашения и что вот так. Нам неудобно, честное слово.

Марина немедленно тает от нехитрого извинения и старательно начинает меня утешать. Будь она сейчас Марфой – поджала бы губы и сухо хмыкнула.

– Ой, солнышко, ну что ты, в самом деле? Ты же не виновата, что она такая…

Видимо, у меня сейчас на редкость странное выражение лица. Потому что Мариночка в срочном порядке меняет тему:

– Ну и вообще, ничего особенного, не переживай. Знаешь, меня перед самым отъездом ограбили, я и тогда тоже не боялась.

– Да? – лениво отзываюсь я, чувствуя, как Анька дышит мне в грудь. Тычется губами в то место, где под слоем трикотажа и зыбкими кружевами бьется сердце.

– Ой, я не рассказывала? – оживляется Марина, протирая залитый вином стол. – У меня еще одна бутылка есть, там земляничное. Будешь? Или тебе нельзя?

– Нельзя, – вздыхаю я. Вот до дома доберемся, тогда налакаюсь до синих поросят. Может, Анька уснула? Она совсем затихла и сопит почти спокойно.