Шрифт:
Семидесятилетняя Арлин Гордон, бывший социальный работник, рассказывала мне, что у нее дела обстоят приблизительно так же. Она говорила: «Я была очень удивлена, читая книгу Халла. Его переживания совершенно не похожи на мои». Подобно Деннису, она считает себя преимущественно визуальной личностью. «У меня отличное чувство цвета, – говорила она. – И я сама подбираю себе одежду. Я думаю: «О, эта вещь подойдет к той или к этой!» – когда мне называют их цвет». И вправду, она была одета с большим вкусом и, видимо, очень гордилась своей внешностью.
У нее до сих пор сохранилось сильное зрительное воображение, продолжила она: «Если я вожу руками перед глазами, то я вижу свои руки. Я вижу их, несмотря на то что ослепла больше тридцати лет назад». Вероятно, движение рук немедленно переходит у нее в зрительный образ. Она призналась, что при длительном прослушивании аудиокниг у нее начинают болеть глаза. В такие моменты она ощущала, как звучащие слова превращаются в строчки печатного текста в «лежащей» перед ней обычной книге 72 .
72
Хотя у меня самого очень слабое зрительное воображение, закрывая глаза, я способен видеть свои руки на клавиатуре, когда играю хорошо знакомую мне вещь. (Такое может происходить, даже когда я просто представляю себе игру на фортепьяно.) Одновременно я чувствую движение своих рук и не могу отличить это «ощущение» от «видения». В таких случаях эти два чувства неразделимы. Так и хочется употребить какой-нибудь термин вроде «видение-осязание».Психолог Джером Брюнер называет такое ощущение «энактивным» – интегральным признаком действия (реального или воображаемого) – в отличие от «иконической» визуализации, визуализации какого-то предмета, находящегося вне наблюдателя. Мозговые механизмы, обслуживающие эти два типа воображения, различны.
Слова Арлин напомнили мне об Эми, больной, которая оглохла от осложнений скарлатины в возрасте девяти лет. Эми так хорошо читала по губам, что, общаясь с ней, я иногда забывал, что она глухая. Однажды, забывшись, я отвернулся, и она тотчас резко сказала: «Я вас не слышу!»
– Вы хотите сказать, что не видите меня? – спросил я.
– Вы можете назвать это видением, – ответила она, – но я воспринимаю вашу речь так, как будто я ее слышу.
Эми, хотя и была совершенно глуха, конструировала звуки речи в своем сознании. Точно так же Деннис и Арлин говорили не только об усилении зрительного воображения после утраты зрения, но и о большей готовности к переводу словесной информации (или осязательной, двигательной, слуховой, обонятельной) в зрительный образ. В целом переживание ими собственной слепоты очень напоминает картину, описанную Тореи, хотя они и не упражняли свои способности систематически, как это делал он, и не пытались, подобно ему, воссоздать целостную картину мира.
Что происходит, когда зрительная кора перестает получать сигналы от зрительных рецепторов? Простой ответ заключается в том, что изолированная от внешнего мира зрительная кора становится сверхчувствительной к внутренним стимулам любого типа: к своей автономной активности; к сигналам из других областей головного мозга – слуховой, тактильной и речевой; кроме того, на зрительную кору начинают сильнее воздействовать мысли, воспоминания и эмоции.
Тореи в отличие от Халла занял очень активную позицию, желая сохранить свое зрительное воображение, попытался управлять им, как только с его обожженных глаз были сняты повязки, и это у него получилось. Возможно, потому, что он и прежде свободно владел своим зрительным воображением и привык пользоваться им по своему желанию. Тореи с детства был склонен к игре зрительного воображения, когда он мысленно представлял связные визуальные истории на основе тех киносценариев, которые давал ему читать отец. (У нас нет никаких сведений о детстве Халла, так как его дневник начинается с того времени, когда он был уже слеп.)
Тореи потребовались месяцы интенсивного самоанализа и волевых усилий для того, чтобы улучшить качество своего зрительного воображения, сделать его более прочным, стабильным, гибким, тогда как Люссейрану все это было дано с самого начала. Возможно, так произошло потому, что Люссейрану не было и восьми лет, когда он ослеп (Тореи потерял зрение в двадцать один год), и его юный мозг сумел с большей легкостью приспособиться к новым, радикально переменившимся обстоятельствам. Хотя способность к адаптации не проходит с юностью. Например, Арлин, которая ослепла, когда ей было за сорок, смогла весьма успешно приспособиться к потере зрения, развив в себе способность «видеть» свои руки, «видеть» слова при чтении вслух, создавать детальные зрительные образы на основе словесных описаний. Понятно, что адаптация Тореи была достигнута при помощи осознанной мотивации, воли и целеустремленности. Приспособление Люссейрана произошло в благоприятном для этого возрасте благодаря потрясающей физиологической предрасположенности. Приспособление к слепоте Арлин находится где-то посередине между ними, адаптация же Халла являет собой полнейшую загадку.
Насколько эти различия отражают лежащие в их основе предрасположенности, независимые от наступления слепоты? Действительно ли зрячие люди, обладающие развитым зрительным воображением, сохраняют или даже усиливают свою способность к такому воображению, когда теряют зрение? Действительно ли люди, не обладающие такими способностями, впадают в «глубинную слепоту» или начинают страдать галлюцинациями, когда слепнут? Каков диапазон способностей к зрительному воображению среди зрячих?
Я осознал большую вариабельность в силе зрительного воображения и зрительной памяти в четырнадцатилетнем возрасте. Моя мать была хирургом и специалистом по сравнительной анатомии, и однажды я принес ей из школы скелет ящерицы. С минуту мама внимательно рассматривала скелет, вертя его в руках, потом отложила в сторону и, не взглянув больше на него, нарисовала скелет в нескольких ракурсах, мысленно поворачивая его каждый раз на тридцать градусов вокруг продольной оси. Она быстро выполнила серию рисунков, причем скелет на последнем рисунке не отличался от скелета на первом. Я не мог себе представить, как можно что-то такое сделать. Когда же она сказала, что может мысленно видеть скелет, вращая его вокруг оси в двенадцать приемов так же живо и зримо, как и наяву, я был страшно удивлен и почувствовал себя полным тупицей. Я вообще не мог мысленно себе ничего представить – в лучшем случае это были смутные и зыбкие образы, над которыми я не имел никакой власти 73 .
73
Несмотря на то что я практически не обладаю произвольным зрительным воображением, я способен воспринимать зрительные образы неизвестного происхождения. Такого рода видения бывали у меня перед засыпанием, во время мигренозной ауры, после приема некоторых лекарств, а также во время приступов лихорадки. Теперь же, когда у меня нарушилось зрение, видения преследуют меня почти постоянно.В шестидесятые годы, когда я экспериментировал с амфетаминами, у меня были яркие живые видения. Амфетамины могут вызывать поразительные изменения восприятия и резко усиливать способности воображения и возможности зрительной памяти (я описал это их действие в главе «Собака под кожей» в книге «Человек, который принял жену за шляпу»). В течение приблизительно двух недель я мог, всего раз взглянув на рисунок в анатомическом атласе или на лабораторный препарат, превосходно запомнить его зрительный образ и сохранять его в памяти несколько часов. Я мог мысленно спроецировать такой препарат на лист бумаги, – проекция была бы такой же четкой, как на экране проектора, – и обвести его контуры карандашом. Рисунки мои не отличались изяществом, но были точны даже в деталях. Однако когда амфетамин переставал действовать, пропадали и все мои способности к мысленной визуализации, созданию зрительных образов и даже к рисованию (этой последней способности у меня как не было, так и нет). Все это было ничуть не похоже на целенаправленную работу воображения – я не собирал мысленно образы фрагмент за фрагментом. Мое воображение оставалось непроизвольным и автоматическим, больше похожим на эйдетическую или фотографическую память, или на палинопсию – консервацию отпечатка.
Мама очень надеялась, что я пойду по ее стопам и стану хирургом, но когда она поняла, насколько я лишен зрительного воображения (и насколько я неуклюж во всякого рода ручном ремесле), она примирилась с мыслью о том, что мне надо заняться чем-то другим.
Несколько лет назад, выступая на медицинской конференции в Бостоне, я говорил об описаниях слепоты у Тореи и Халла, о том, насколько приспособленным к жизни оказался Тореи, сумевший развить у себя зрительное воображение, и каким глубоким инвалидом (по крайней мере в некоторых отношениях) стал Халл в результате утраты зрительной памяти и зрительного воображения. После выступления ко мне подошел один из присутствующих и спросил, насколько успешно, по моему мнению, могут справляться с работой зрячие люди, не обладающие зрительным воображением. Он сказал мне, что начисто лишен зрительного воображения, поскольку не может по собственному желанию вызвать появление какого-либо образа перед мысленным взором. Мало того, в его семье никто не обладал такой способностью. Он считал, что это вполне нормально, до тех пор, пока, учась в Гарварде, не стал участником психологического тестирования, в ходе которого убедился, что страдает отсутствием умственной способности, каковой все остальные студенты в той или иной степени обладали.
– И кто вы по профессии? – спросил я, недоумевая, кем бы мог быть этот несчастный человек.
– Я хирург, – ответил он, – сосудистый хирург и анатом. Кроме того, я конструирую солнечные батареи.
Но как, спросил я, он распознает то, что видит?
– Это не проблема, – ответил он. – Думаю, что в нашем мозгу имеются готовые модели, которые совпадают с тем, что я вижу и делаю. Просто одни могут живо и осознанно их себе представить, а я – нет.
Это признание находилось в явном противоречии с опытом моей матери, обладающей чрезвычайно живым и управляемым зрительным воображением. Хотя, как мне теперь кажется, это был ее дар – роскошь, а ни в коем случае не обязательная предрасположенность, чтобы стать хирургом.