– Потому что я сражался с немцами на двух войнах и, хотя уверен, что сколько-то их убил, никогда раньше ни с одним не разговаривал. – Венгр прищелкнул языком и мотнул головой в знак растерянности и сомнения. – Странный это мир: ты не знаешь человека, которого убиваешь, и почему-то его убиваешь, не так ли? Я всегда думал, что «квадратноголовые» – всего лишь банда диких фанатиков, а сейчас вот интересуюсь, есть ли еще такие «квадратноголовые», как вы.

– А сами вы откуда?

– Венгр.

– Мы в Германии о венграх были тоже невысокого мнения, – признал Свен Гетц. – Однако годы одиночества дали мне возможность понять, что все расхожие представления, особенно о нас самих, в большинстве случаев превратны. Я всегда думал, что для меня нет ничего важнее победы, и лишь сейчас могу признать, что победа навсегда закрепила бы мою рабскую зависимость от военной формы, медалей, Хельги и всего того, что в глубине души я терпеть не мог. – Он вернул трубку Золтану Каррасу, поблагодарив его улыбкой. – В конечном счете поражение обернулось для меня самым большим триумфом. Оно позволило мне узнать самого себя. – Он помолчал, переводя взгляд с одного на другого. – А сейчас, если вы не против, больше не будем говорить обо мне. Хотелось бы услышать, что вас сюда привело и куда вы держите путь.

– Мы этого не знаем.

Ответ Себастьяна немца, по-видимому, не удивил, но все же он сказал:

– Не такое это место, чтобы не знать, куда вы направляетесь. Вы вступили на территорию гуайка, и мой вам совет: если у вас нет веской причины, не ходите дальше.

– Причина есть, – твердо произнесла Айза.

Свен Гетц внимательно вгляделся в спокойное лицо девушки и едва заметно кивнул:

– Я так и предполагал. И думаю, это более основательная причина, чем та, что подтолкнула меня здесь поселиться, – сказал он. – Если вы не спешите, мне бы хотелось, чтобы вы переночевали в моем доме. Я могу себе позволить впервые за четыре года немного побыть в компании. Может, пройдет еще четыре года, прежде чем я опять увижу человеческое существо.

Они остались. Разделили с ним свой скромный ужин: рыбу и печеные бананы, – и просидели допоздна, потому что Свену Гетцу было необходимо выговориться за такое долгое время. Потом они слышали, как он ворочается и стонет в гамаке, бормоча протесты на своем языке, словно вступив в сражение с теми, кто, по-видимому, когда-то были его жертвами.

На следующий день, когда они пошли дальше, а немец остался сидеть на камне у речки, на том же самом месте, где они его встретили, Аурелия не удержалась и, бросив на него последний – жалостливый – взгляд, сказала:

– Вряд ли он продержится еще шесть лет. Скорее однажды повесится на ветке дерева.

– Я не так уверен, – возразил Золтан Каррас. – То, что он оказался способным наказать самого себя, – первый шаг к спасению. Вот если бы мы все отважились в нужный момент наложить на себя свое собственное наказание!

– На сколько лет тюрьмы вы себя осудили бы? – поинтересовался Асдрубаль.

Венгр пожал плечами и улыбнулся, явно с иронией.

– Надо подумать, – ответил он. – Не на десять, конечно, но, вероятно, пара лет пошла бы мне на пользу.

– Кто может знать, сколько надо заплатить за удар ножом в сердце парню, которому не исполнилось и двадцати?

Асдрубаль развернулся и зашагал вперед по тропинке.

Остальные в тревоге переглянулись и молча двинулись вслед за ним.

– Я у вас их куплю.

– Что?

– Камни.

– Камни? Какие камни, сеньор? – Свен Гетц широким взмахом обвел реку и лес вокруг хижины, но было видно, что он растерян. – Вокруг полно камней.

– Хватит! – осадил его Бачако Ван-Ян. – Что-то в последнее время все «мусью» так и норовят меня надуть. Вам известно, что я имею в виду вовсе не эти валуны, а алмазы.

– Алмазы? – удивился немец. – Какие алмазы?

– Кончай придуриваться, сучий хвост! Алмазы, которые ты насобирал за четыре года, что здесь торчишь.

Бывший полковник СС обвел взглядом группу людей, оккупировавших его хижину, а затем вновь повернулся к странному негру с рыжими волосами, который, судя по всему, был у них за командира. И сказал, с трудом подбирая испанские слова:

– Я не знал, что здесь есть алмазы, сеньор. Но если вы мне скажете, как они выглядят и где могут находиться, я с удовольствием поищу их для вас. Времени у меня много.

– Вы что, вздумали подоить петуха?

Немец выпрямился: он явно был оскорблен.

– Что подоить, сеньор?

– Подоить петуха, разыграть, посмеяться, провести меня. Как вам будет угодно, «мусью», только предупреждаю, что те, кто пытался, уже покойники. – Он сделал паузу – вероятно, чтобы дать собеседнику время обдумать услышанное. – Повторяю свое предложение, – настойчиво сказал он. – Плачу за алмазы хорошую цену.

– А я повторяю, сеньор, что не собираюсь доить этого самого петуха. Я в глаза не видел никаких алмазов, кроме тех, что подарил жене на пятилетие свадьбы.