Венгр ничего не сказал, вышел на берег и исчез среди зарослей. Ему было необходимо переварить услышанное. Все это просто не укладывалось у него в голове. Чертова девчонка опять ухитрилась сделать так, что его мозг был готов вот-вот взорваться. В жизни венгр всякого нахлебался, но даже в самых нелепых происшествиях прослеживалась хоть какая-то логика. А сейчас – нет. Начиная с того злосчастного дня, когда он столкнулся с беспокойной семейкой, события, казалось, подчинялись самому невообразимому абсурду.

Невозможно было понять, как Айза, никогда раньше не бывавшая в Гвиане и ничего не знавшая о ее истории, обычаях и географии, оказалась способной решить старую загадку потерянного месторождения путем простого предположения относительно обстоятельства, на которое, похоже, никто раньше не обратил внимания.

Но когда в начале века шотландец МакКрэйкен и ирландец Эл Вильямс открыли свое сказочное месторождение, большинство путешественников и географов – как венесуэльских, так иностранных – обычно путали Верхнюю Парагуа с настоящей Карони, которая протекала приблизительно в ста километрах справа от нее. Затем обе реки сливались, чтобы вместе проделать последний участок пути, и именно это, несомненно, и породило ошибку, которую спустя годы разъяснили разные официальные экспедиции, хотя вполне вероятно, что МакКрэйкен, в то время живший в Соединенных Штатах, так и остался в неведении.

Выходит, Джимми Эйнджел искал месторождение восточнее Карони, тогда как в действительности должен был искать восточнее Парагуа, а это запад Карони. Получается, между двух рек.

Вот уж прокол так прокол: столько людей погибли или всякого натерпелись, ведя поиски там, где этого и не могло быть, – и вдруг явилась девчонка с далекого острова, где нет ни одного дерева и ни одного алмаза, и в два счета утерла им нос.

Он вспомнил, как тяжело ему далось восхождение на Ауянтепуй, как висел на каменной стене, отвесно уходившей в пропасть глубиной более тысячи метров, как страшно кружилась голова, пока не добрался до вершины, и у него возникло непреодолимое желание отхлестать себя по щекам за то, что свалял такого дурака.

Как он сможет и дальше выступать знатоком сельвы, рек и копей, если эта девчонка, вечно погруженная в себя, несколько дней назад утерла ему нос с алмазами, которые оказались вовсе не там, где он их искал, а на дне Куруту, а сейчас точно так же продемонстрировала, что «Мать алмазов» находится не там, где все думали?

Он вернулся обратно – с опущенной головой и погруженный в размышления – и какое-то время наблюдал за Айзой, что-то писавшей в своей таинственной тетради в синей обложке, с которой никогда не расставалась, в то время как мать и братья готовили ужин.

– Я снимаю с себя ответственность, – серьезно сказал Золтан. – С этой минуты, что бы мы ни делали, что бы ни произошло, я больше ни за что не отвечаю. – Он поискал трубку и жадно закурил. – Я умываю руки! – решительно заявил он.

Все четверо уставились на него, никто из них не сделал ни малейшей попытки возразить против подобного решения, и все-таки, протягивая ему кусок жареной рыбы, Аурелия спросила:

– Вас беспокоит путешествие?

– Очень.

– Из-за гуайка?

– Естественно.

– Вы их так боитесь?

– Больше всего на свете.

– Почему бы вам тогда не остаться? Мы поможем вам построить плот, и вы поплывете дальше – к Парагуа. Чернореченцы охотятся не за вами. Они охотятся за Айзой.

Он лишь взглянул на нее, и в его прозрачных глазах так ясно читался ответ, что Аурелия не отважилась настаивать и, желая скрыть свое смущение, пожала плечами и предложила дочери кусок рыбы.

Спустя почти час, когда красное солнце, которое окрасило багрянцем рассеянные облака, игравшие в догонялки по небу, исчезло за кронами высоких хубий [41] на противоположном берегу, они вновь сели в лодку и, удостоверившись в том, что на Куруту нет ни души, выбрались из укрытия и начали энергично грести против течения.

Луна поднялась очень высоко, когда они обнаружили место впадения притока шириной десять метров, со спокойным течением и высокими пальмами мориче по берегам. Не успели они проплыть триста метров, как небосклон неожиданно прочертил яркий свет, оставляя за собой сияющий след. Это напомнило Айзе картонные звезды, которые дедушка развешивал на Рождество.

– Что это было? – встревоженно спросила Аурелия, повернувшись к Золтану Каррасу.

– Метеорит, – ответил он, фыркнув, что можно было истолковать как угодно. – Здесь они часто падают, но мне не доводилось видеть, чтобы какой-нибудь из них появился так чертовски некстати.

Ханс Бачако Ван-Ян был просто помешан на алмазах. Он не пренебрегал золотом, колумбийскими изумрудами, каучуком, балатой [42] и контрабандой: все это в равной степени приносило ему баснословные прибыли, – однако мечтой всей его жизни, унаследованной от отца, было иметь роскошную коллекцию алмазов, как у шотландца МакКрэйкена.

Действительно, его отец, рыжий великан пьяница Ханс Ван-Ян, еще в ранней молодости испортил себе многообещающую карьеру огранщика, не устояв перед искушением и присвоив три замечательных камня (из-за чего в скором времени и оказался в страшной кайенской тюрьме), которые один парижский ювелир доверил его искусным рукам.