Бар на крыше представляет собой стеклянную коробку высоко над площадью Беязит, в которой поддерживается в этот жаркий день свой микроклимат. Деньги и высота, думает Аднан.

Три остальных ультралорда Вселенной уже приехали и развалились в огромных кожаных креслах, заказав себе кофе у официантов — красивых русских в псевдоосманских сюртуках. Иранец поднимается с места, чтобы пожать Аднану руку.

— Итак, контракт наконец на месте, — говорит Лариджани. Один бок у стакана с охлажденным айраном запотевает из-за кондиционера. Официантка с потрясающими скулами приносит Аднану кофе, хотя он и не просил. У него все еще гудит голова после вчерашнего. — Меня немного беспокоит отсутствие… прозрачности.

— Адаташ никогда не участвует, если не почует хорошую сделку, — говорит Аднан. В основании живота и между ног все еще пульсирует жар. Надо было потрахаться вчера вечером. Какого черта он уснул?

— Я смотреть это, — говорит Кемаль на своем плохом английском.

Контракт прислали на цептеп Аднана, когда тот, зевая, ехал в хвосте утренних задних габаритных огней в Европу. Юристы белого рыцаря никогда не спят. Договор подготовили реальные юристы, из плоти и крови, это не тот контракт, который можно доверить искусственному интеллекту. В мгновение ока Аднан переправил контракт Кемалю. Кемаль переключил автомобиль в режим автопилота и пробежался по пунктам договора, пока «лексус» последней модели несся вперед — атом в бетонной артерии Стамбула — по направлению к площади Беязит. «Лексус 818» — подходящая машина для менеджера высшего звена, который живет с мамой. Ты материшься, но у тебя трусы поглажены, думает Аднан. Правда, сегодня утром Кемаль, что для него нетипично, воздерживается от грубостей, и Аднан сомневается, что это из уважения к иранцу.

— Это типовой краткосрочный договор займа с нестандартными положениями.

— Нестандартными? — переспрашивает Лариджани своим вкрадчивым голосом, который невероятным образом заполняет все пространство. Его английский чистый и похож на английский, что необычно для нации, так давно не доверяющей британцам. Он командует в любой комнате, в которой находится.

— Я думаю, вы понимаете, что господину Адаташу нужно подстраховаться, когда речь идет о подобной сделке, — говорит Кадир.

— Я предполагал, что господин Адаташ страхует свои инвестиции путем хеджирования. Так делают обычно белые рыцари.

— Мы имели в виду, что он не хочет афишировать свое имя, когда речь пойдет об игре на Бирюзовой площадке, — поясняет Кадир.

— Это вопрос многослойности специальной инвестиционной организации и целевой компании, — говорит Аднан. У него самый лучший английский из всех четверых ультралордов, английский из Каша, английский мальчика с пляжа.

— Я знаком с этими финансовыми механизмами, — говорит Лариджани. — «Тебризгаз» должен перестраховаться дважды. Напоминаю, условия нашего договора предполагают, что после уплаты денег вы не сможете предъявлять нам претензии в случае убытков для вас или господина Адаташа. Все претензии до.

— Моя вотчина — контроль и должная оценка, господин Лариджани, — замечает Кадир.

— Он имеет в виду, что после завершения сделки все мы получим то, что нам причитается, мы закроем торги на Бирюзовой площадке, а затем скатаем договор в рулончик и подотрем им зады так чисто, что с них можно будет вкушать инжир, — встревает Аднан. — Пока не решим, что нам это так понравилось, что мы готовы повторить все заново.

— Посмотрим, господин Сариоглу. — На секунду Лариджани встречается с ним глазами. — А теперь то, что касается оплаты. Я требую, чтобы средства были перечислены на специальный счет до семнадцати часов сегодняшнего дня.

Аднан смотрит на Кемаля. У Кемаля самый слабый из четверых ультралордов английский, но это его вотчина. Кемаль сидит, выпрямившись в кресле, со сложенными руками и слегка покусывает нижнюю губу. Он ничего не говорит, тогда Аднан быстро вставляет:

— Средства вам перечислят, как только документы будут одобрены юридической службой Ферид-бея.

— Разумеется. Тем не менее время все то же. Это вопрос безопасности. Ах да, я почти забыл. — Лариджани сует руку в нагрудный карман пиджака и ставит маленький пластмассовый пузырек на низкий столик, облицованный плиткой из Изника. — Кто делает перевод?

— Я подписываю документы, — говорит Аднан.

Лариджани подталкивает пузырек к нему.

— Вы шутите.

— Я думал, в Озере использование нано обычное дело?

— Да, но стимуляторов массового производства. — Ну, есть еще «серые» стимуляторы, которые продаются на рынках в Фенербахче и под навесами из гофрированного алюминия за пределами Анкары. — А это…

— Из Ирана? — улыбается Лариджани. — И как, по-вашему, оно работает, превратит вас в буйного муллу? Это доза стимулятора оптической безопасности. Благодаря ему номер счета запишется на сетчатке глаза так, чтобы потом лазерное устройство цептепа могло его считать.

— Это военная технология, — ахает Кадир.

— Ну, мы в «Тебризгазе» не такие отсталые, как можно подумать.

— Да хрен с ним, — говорит Аднан, подхватывая пузырек. — Приму ваши исламские нано и понесусь на всех парусах.

Кемаль останавливает Аднана, когда тот собирается открыть пузырек.

— Может, стоит дождаться, когда люди Ферид-бея подпишут?

— Мои условия вам известны, — замечает Лариджани.

— А вот мои, — объявляет Аднан. — Я начинаю торги на Бирюзовой площадке. Спецы по биржевому анализу прогнозируют минимум на протяжении восемнадцати часов, максимум на протяжении девяноста шести часов, и пик спотового рынка на двадцать четыре часа. Но эти аналитики даже свои члены не нашли бы в темноте. Я предполагаю, что пик наступит в четверг утром. А газ будет в Стамбуле спустя двенадцать часов.