Приближалась вода.

Она была уже тут и возвещала о своем приходе грандиозным зрелищем — грозой. За первой вспышкой последовали сотни других, и первая молния предшествовала яростному полчищу, которое обрушилось на саванну, рассекая небо на тысячи осколков. На протяжении трех часов в ночи было больше света, чем мрака, больше шума, чем тишины, и больше страха перед концом света, чем радости по поводу окончания долгой засухи.

Выбившиеся из сил животные все же возобновили свой панический бег, однако, рассыпавшиеся по равнине, они кинулись в разные стороны, и к быкам присоединились дикие лошади, быстроногие олени, грозные ягуары и даже пугливые чигуире, в то время как молнии-убийцы выбирали то здесь, то там свои жертвы, и на всем пространстве бассейна Арауки равнина была усеяна дымящимися обугленными трупами.

Полил дождь.

Полил дождь, но никто не отважился бы утверждать, что с неба падает именно дождь — небо, раскалываемое молниями, обрушило на землю целое море воды, которую оно копило в течение долгих месяцев.

Дождь — это ведь отдельные капли, а то, что падало на огромную равнину, представляло собой не капли, а непрерывный поток воды, напоминавший каскад тысячеметровой высоты, в котором сияние молний порой обретало самые причудливые оттенки, и Айза с отцом молча созерцали чудесное зрелище бурлящей природы.

Они не разговаривали, потому что слова были им не нужны. Айзе было достаточно видеть его и знать, что он составляет ей компанию и защищает, в то время как глазами они рассказали друг другу обо всем, о чем желали рассказать за время долгой разлуки.

Абелай Пердомо не жаловался и не был растерянным мертвецом, какими обычно были те, что часто являлись его дочери, поскольку он сам выбрал конец, который его постиг, осознавая, что исчезает во имя спасения дорогих его сердцу людей.

Абелаю Пердомо было хорошо там, где он обретался; он терпеливо ожидал того дня, когда Аурелия захочет к нему присоединиться, и если он не приходил раньше, чтобы сообщить об этом дочери, то лишь потому, что ему не хотелось быть очередным мертвецом из числа тех, что постоянно тревожили Айзу.

Абелай Пердомо вернулся, когда в нем возникла надобность, и теперь, в эту ужасную нескончаемую ночь, оказывал дочери поддержку и оставался с ней рядом, вероятно надеясь на то, что другие — недавно преставившиеся — мертвецы не посмеют явиться.

А дождь все лил.

Лил и лил, даже когда молочный свет уже победил вспышки молний, и на равнине, на этот раз политой сильнейшим дождем и покинутой ветром, виднелись разбухшие трупы животных, погибших от толчеи, молний или непреодолимого страха, который сразил их вдали от арагуанеев, что росли на границе земель «Моррокоя».

Дождь продолжал лить, когда начался день, и Рамиро Галеон отважился покинуть крохотное укрытие, в котором провел самую жуткую ночь в своей жизни, и, хромающий и промокший, отправился искать обратную дорогу к своему канею.

Он никогда не представлял себе, что расстояние, которое он столько раз преодолевал верхом, могло настолько удлиниться, потому что одна нога у него болела и внезапно отказывала, вынуждая время от времени падать, а грязь — саванну уже развезло — хватала его за сапоги, словно пытаясь намертво приклеить к земле.

Чертыхаясь, стеная, воя или плача при воспоминании о братьях, раздавленных тысячей быков, тот, кого не брали пули, продвигался по равнине, по которой хлестала вода, — где ползком, где снова поднявшись на ноги или на четвереньках, вымазавшись в грязи с ног до головы, то и дело спотыкаясь, словно пьяный.

И дрожа от страха.

Он, который столько раз сталкивался со смертью в любом обличье: засухи ли, наводнения, человека или зверя, — был объят ужасом, понимая, что эта жуткая смерть, за считаные секунды забравшая к себе его братьев, не имела ничего общего с теми, другими, которые кружили вокруг него на протяжении его бурной жизни.

Откуда она взялась?

Он провел бессонную ночь, наблюдая вокруг сверкавшие молнии и неистовые потоки дождя, слыша топот обезумевших животных, снова и снова спрашивая себя, как такое могло случиться, что четверо его братьев — четверо! — которые с детства привыкли угонять скот и управляться с полудикими быками или норовистыми коровами, оказались захвачены врасплох бегущим стадом и ни одному из них не удалось спастись.

Рамиро Галеон по опыту знал, что, когда одна часть стада без видимой причины обращается в бегство, каждое животное несется куда глаза глядят, однако на этот раз впечатление было такое, будто на пути у них возникла непробиваемая стеклянная стена: ни один бык или хотя бы самая безобидная телка не отважились пересечь воображаемую линию, за которой находились Айза Пердомо и он сам.

Благодаря этому он и остался жив, и, хотя привык выходить целым и невредимым из любой передряги, ему казалось чудом то, что, когда он был не на лошади и стоял в каких-нибудь пятидесяти метрах от стада, ни одна из длиннорогих тварей так и не решилась кинуться в его сторону.