Для большинства льянеро, которые ездили верхом босыми, цепляясь за стремена пальцами ног, тот, кто пользовался шпорами и колол ими животное, проявлял не жестокость, ведь вся их жизнь в общем-то была суровой и жестокой, а главным образом бессилие, так как человек, который не в состоянии пустить лошадь в галоп без помощи шпор, даже не заслуживал права называться всадником.

— Твоя лошадь должна стать частью тебя, — наставлял Акилес Айзу, подыскивая ей животное для верховой езды. — И тебе следует выбирать ее не по внешнему виду, а по темпераменту и по тому, насколько она способна под тебя подстроиться. Спокойное животное под нервным наездником — это как западня: вероятнее всего, кто-то из них двоих не выдержит и потеряет голову. Хотя если оба слишком нервные, животное вконец ошалеет, и не исключено, что однажды сиганет в пропасть. — Он рассмеялся. — Впрочем, здесь, в льянос, пропастей мало.

Они впятером стояли у загона для прирученных лошадей, и, хотя Аурелия все отнекивалась, не желая учиться ездить верхом, управляющий настаивал: дескать, раз уж Селесте Баэс забрала с собой пикап, лошадь остается единственным средством передвижения, а здесь такие огромные расстояния, что никому и в голову не придет добираться куда-то пешком.

— Всех, кто передвигается на своих двоих, рано или поздно прикончит гремучая змея или мапанаре, так что выбирайте: лошадь или змея.

— Лошадь.

Акилес Анайя улыбнулся, кивая на буланого конька не выше полутора метров ростом и с длинной гривой:

— Вот этот — смирный, с ним никогда не будет проблем. Бежать не бежит, зато способен часами двигаться в одном и том же ритме, не причиняя неудобств седоку.

— Больно мелкий, — заметила Аурелия. — Правда, здесь почти все лошади небольшие. Может, мне так кажется, только на Тенерифе они были крупнее.

— Это такая порода, — пояснил управляющий. — Креольские лошади, как правило, невысокие, зато выносливые и ходкие, для долгих путешествий — в самый раз. На такой не угнаться за беглой кобылой или диким быком, другое дело — съездить в Брусуаль и вернуться пьяным.

— Я вовсе не собираюсь возвращаться пьяной из Брусуаля.

Льянеро улыбнулся:

— Еще меньше я представляю вас гоняющейся за коровой по саванне. Послушайте, что я вам говорю! Этот буланый вам подходит.

Кто ж станет спорить с человеком, который знает о лошадях все! Он повернулся к Айзе, задержал на ней взгляд, словно увидев впервые, и, намеренно повернувшись спиной к ограде, спросил:

— Какой конь здесь самый лучший?

— Рыжий.

— Это гнедой. Гнедой, у которого огонь в жилах. Когда погиб Рыжий Ромуло, Баэсы разыскали трех его братьев и скрестили с кобылами имения «Тигр». Их кровь течет в Торпедеро, Бесстрашном, Караегато и многих других, ставших знаменитыми. А это — сын Бесстрашного, и он родился, чтобы ты ездила на нем верхом.

— Как его зовут?

— Только хозяин имеет право дать коню имя. Как тебе хочется его назвать?

Девушка размышляла несколько секунд, пока льянеро, ее мать и братья стояли и смотрели на нее, и наконец улыбнулась:

— Тиманфайя. Его будут звать Тиманфайя.

— Что это значит? — поинтересовался Акилес Анайя.

— Это Огненные горы на Лансароте; район вулканов, в котором стоит только копнуть — и обнаружишь температуру в сотни градусов. А на закате они такого же красноватого цвета.

— Тиманфайя, — повторил льянеро, словно желая привыкнуть к звучанию имени. — Ладно! Тебе решать. Теперь осталось только, чтобы он не воспротивился. — Он показал на животное. — Так иди и скажи ему его имя!

Айза наклонилась, пролезла между перекладинами ограды и направилась к гнедому, который смотрел на приближавшуюся девушку не двигаясь. Подойдя к нему, она погладила широкую шею и прошептала ему что-то на ухо. Животное фыркнуло, тряхнув головой, и девушка рассмеялась.

— Ему нравится! — воскликнула она. — На его взгляд, немного длинновато, но ему нравится.

Акилес Анайя громко закашлялся.

— Ты это мне брось! — проворчал он. — Не хватало еще, чтобы я поверил, будто ты вдобавок разговариваешь с животными. Впрочем, от тебя можно ожидать чего угодно.

— Не может быть!

— Как прикажете, патрон. Не может — так не может. Однако в воскресенье я взял курс на окрестности дома: вдруг мне подфартит и я сумею накинуть аркан на гнедого, который мне приглянулся, — и, укрывшись в чапаррале [40] , я увидел, что на нем кто-то скачет. Я был далеко, но уверен, что это была женщина.

— Наверно, это была моя кузина Селесте.

— Ваша кузина носится галопом без седла на самом норовистом жеребце, а эта только училась.

— Училась? — удивился Кандидо Амадо. — Училась ездить верхом?

— Так мне показалось, с вашего разрешения. Скакала вокруг старика Анайи, который вроде как говорил ей, что нужно делать. Там были другие люди.

— Ладно, Рамиро. Спасибо!

Тот, кого назвали Рамиро, угрюмый великан с мясистыми губами и косящими глазами, едва заметно кивнул в знак согласия, надавил коленями на бока лошади и рысью поскакал в сторону канея пеонов. Его хозяин был рассержен и озадачен, потому что для Кандидо Амадо новость о том, что кто-то расположился в «Кунагуаро», означала конец его мечтам. На его памяти отец всегда говорил, что однажды они смогут перебраться в замечательный особняк над рекой, покинув наконец неуютное место, в котором их приговорили жить, — нелепый и лишенный привлекательности дом, точно бесформенная куча, наваленная посреди равнины, неподалеку от водоема, кишевшего комарами. Дом этот продувался всеми ветрами, бичуемый яростным баринесом [41] , который начинал немилосердно дуть в апреле, и истязаемый проливными дождями, которые грозили ему наводнением несколько месяцев спустя.