Бывать объектом папиных взрывов мне к семи годам еще ни разу не приходилось, но даже присутствовать при этом моральном насилии было невыносимо. И уму моему было пока непостижимо, почему все слушаются отца, почему все принимают это «добро», с усердием впихиваемое в них неиссякаемым Будинасом. Почему не соберутся вместе — вместе не страшно — и не дадут ему отпор, мол, пошел ты...

Меня саму, из уважения к юному возрасту, назначили ответственной за «все для костра»: хвороста и камней я уже притянула, сколько могла. Оставалось найти лист жести — потенциальный противень для жарки этой дурацкой слизи.

Я отошла чуть дальше от папиного господства, еще чуть дальше, его уже не было видно, остались слышны только отрывки стимулов:

— Не прикидывайся немощным!.. Лень убивает!.. Что у тебя с рожей, ты чем-то недоволен?.. Это не мидии, это какие-то клопы, назад!..

Я шла и шла мимо закрытых магазинчиков, мимо сложенных зонтиков, мимо еще не загаженных мусорных баков. Ни намека на жесть, ни намека на что-нибудь, что подошло бы для выполнения задания.

Впереди показалась стройка, на ней шевелились какие-то люди. Я ускорила шаг — появилась надежда.

— Здравствуйте, — как порядочная девочка начала я, но меня никто не слушал — мужики были заняты своими делами.

— Извините, пожалуйста, — снова прозадорила я, но один из мужиков только сплюнул в сторону и понес дальше ведро с чем-то белым.

Я собралась уйти, но меня вдруг осенило.

— Помогите мне, пожалуйста, спасите, — жалобно выдавила я, плюхнулась на корточки и, неожиданно для себя самой, горько заплакала.

Внимание мужиков привлечь удалось, они удивленно переглянулись. Кто-то из них Кого-то позвал. Кто-то вышел из строящегося дома и подошел ко мне.

— Эй, что с тобой? Что у тебя случилось?

Я пока была безутешна, плакала уже в голос и не отвечала на вопросы.

— Да, ладно... Чего ты? Чего ты? Тебя кто-то обидел? — Кто-то уже опустился на корточки рядом со мной, внимательно заглядывая мне в лицо.

— Ладно тебе... Да скажи ты, что случилось! — Кто-то совсем разжалобился от слез и соплей, так неловко себя почувствовал перед плачущим ребенком, дотронулся до моего плеча.

Я одернула руку сопереживающего и заголосила. Мужики уже сгрудились подле меня и стали выдавать версии случившегося. Я, хоть и захлебывалась собственной слюной, но версии их слушала внимательно. От некоторых чуть не засмеялась («Может, у нее велосипед сломался»), а одна вдруг неожиданно показалась подходящей.

— Может, тебя родители наказали?

Я на секунду замерла, сканируя мысль, и тут же закивала.

— За что? Сделала что-то плохое? — участливому Кому-то стало легче оттого, что нашел причину.

Я отрицательно помотала головой, продолжая всхлипывать.

— Плохо себя вела?

Я подняла на Кого-то безукоризненно жалобные глаза:

— Мне нужен кусок жести.

— Чего? — Кто-то отпрянул.

Мужики разочарованно загудели.

Я поняла, что не додержала, не доиграла, рановато сдалась... Кто-то уже, кажется, понял, что я придуриваюсь...

Я подалась вперед, словно пытаясь броситься Кому-то в ноги:

— Если я не принесу кусок жести, то мой папа ... — я замолчала на несколько секунд. — Меня... — снова замолчала, теперь уже многозначительно.

Ужаснулась степени собственного вранья, хоть и не договорила фразу, тяжело выдохнула, пустив тихую слезу, без рыданий и всхлипов.

На мужиков подействовало.

Пока Кто-то гладил меня по голове, нервно курил и сочувствующе рассказывал про свое детство: про деспота-отца, про тихую маму, которая не могла ничем помочь, мужики притаскивали огромные куски жести, все уточняли у меня, какой именно размер мне нужен. Потом отрезали часть, чуть загнув края, чтобы я не поранилась, и обернули газетами, чтобы не испачкалась.

Я поблагодарила добрых людей, обхватила добычу руками и понеслась, счастливая, в свою настоящую жизнь.

Папа уже развел костер. Вокруг него лежали пока еще не согревшиеся люди — все такие же гусинокожие, с едва шевелящимися от холода губами,

Рука одного из друзей была замотана чьим-то лифом от купальника — порезы были глубоки. Та, которой принадлежал купальник, сидела поодаль голая, уставшая и плакала.

Я отдала папе жесть и поинтересовалась, что случилось с плачущей девушкой.

— Она плачет от счастья, — отец освободил жесть от газет и взгромоздил на камни над огнем. — Говорит, что до тех пор, пока я не заставил ее нырять, она думала, что не умеет плавать. А где ты взяла такую шикарную железяку?

— Попросила на стройке, — я постаралась ответить быстро и безразлично — подробностей не хотелось.

— Вот! — гордо провозгласил папа. — Врожденная дипломатия! Плюс немного хорошего воспитания.

Потом он призвал всех наблюдать, как от жара раскрываются ракушки. Смешно шутил. Открыл пластиковые бутыли с вином. Все подтянулись и согрелись, подобрели...