Я же не слишком ликовал. Похоже, мы вышли сухими из воды, но я не мог отделаться от ощущения, что граф все знал— и не важно, зрячий он или нет, — но он видел меня насквозь. Яподозревал, что Исабель просто играла со мной, и эта игра будет недолгой, и понимал, что, потакая одному своему желанию, приношу в жертву другое: как можно дольше учиться у ее отца.

Наши любовные свидания действительно сделали меня более осведомленным и более уступчивым музыкантом. Я научился повиноваться Исабель и покорять ее, отталкивать и прижимать к себе. Я знал, когда следовало спешить, а когда задерживаться, как распознавать удовольствие по движению ее лица, пальцев, в общем, как удовлетворять ее.

После одной из «сессий» на диване я поднял голову с ее груди и сказал:

— Ты была права относительно этой методики обучения, и я обещаю никогда не быть эгоистом во время исполнения музыки.

Она засмеялась, тяжело дыша под весом моего тела.

— Не терзай себя угрызениями совести. Есть вещи, которые не просто понять, не говоря уж о том, чтобы обучить им других.

— А кто учил тебя? — спросил я и тут же пожалел об этом, но слово не воробей, вылетит, не поймаешь.

— Учил меня?

— Я имел в виду игру в дуэте. Больше ничего.

— Не беспокойся, Фелю, — сказала она, выпрямившись и поправляя локоны, рассыпавшиеся по плечам. — Я не стыдлива. Это был один из учеников отца. Он учил меня и тому и другому. Его самый знаменитый ученик…

— Не говори мне. Мне кажется, я уже слышал об этом знаменитом ученике больше чем достаточно.

— Он убедил меня, что девственница не может глубоко понимать музыку. Он оказал мне услугу, а я оказала ее тебе.

— Услугу?

— Несомненно.

Я уже стоял, одеваясь.

— Жалею, что спросил.

— Не расстраивайся ты так. Ты думал, что у меня никогда не было другого мужчины, не так ли?

— Не то. — Я балансировал на одной ноге, пытаясь втиснуть вторую в башмак, не потрудившись даже развязать шнурки. — Но мне не нравится, когда меня с кем-то сравнивают. Не понимаю, как можно заниматься этим только для тренировки.

— А что плохого в упражнениях?

— Думаю, что все зависит от числа людей, с которыми ты упражняешься.

— На что это ты намекаешь?

Я схватил футляры для виолончели и смычка.

— Если все, что между нами было, только для того, чтобы я смог сыграть с тобой дуэтом, то мне страшно представить, как ты готовишься к симфонии.

Прежде чем она ответила, я выскочил из музыкальной комнаты и закрыл дверь. Я услышал короткий звук удара летящего в дверь предмета и ее приглушенный ответ:

— Какой ты еще ребенок, Фелю!

Что-то уже более тяжелое шмякнулось о дверь, заставив ее задрожать.

— И хуже всего то, что ты все еще солист!

Из окна своей комнаты, выходящего на раскаленный плоский парадный плац, я наблюдал за приготовлениями к концерту в честь королевы-матери. Сорок гвардейцев верхом на белоснежных, с шелковистыми хвостами и вздымающимися боками лошадях участвовали в церемонии смены караула. Гости прибывали, верхушки дамских зонтиков от солнца образовали непрерывное море мерцающих на солнце многоугольников.

У меня не было никакого желания погружаться в этот океан декораций, как вдруг мой взгляд уперся в два серебристых автомобиля с открытым верхом, которые въезжали на плац. Я упаковал виолончель и выскочил на улицу. Едва я приблизился к автомобилям метров на пять-шесть, водитель угрожающе посмотрел на меня. Я огляделся, увидел служанку с моего этажа и подошел к ней.

— Я думал, будет небольшой прием?

— Да нет, большой — с их королевскими величествами. Они вернулись чуть раньше.

Этим и объяснялись шумная суета вокруг большого ограждения парадного плаца, дюжина знаменосцев из парадной гвардии и солдаты с винтовками, выстроившиеся у ворот дворца.

Я не ожидал увидеть короля с королевой до октября. Обычно они перебирались из одной резиденции в другую со сменой времен года, избегая Мадрид в пике летнего зноя. Не так давно они побывали на взморье, в Сан-Себастьяне, неподалеку от французской границы. Но королеве Эне понадобилось встретиться с личными докторами в Мадриде.