— Ты выглядишь как Маха! — прошептал я.

— Как кто?

— Как герцогиня Альба.

Исабель лукаво улыбнулась. Подходя к дивану, она сказала:

— Знаю, отец посылал тебя в Прадо. Так ты говоришь о картине, где герцогиня с маленькой белой собачкой?

— Нет, о той, где она лежит на узкой кровати, опершись на подушки.

— Вот так? — Она подогнула ноги под себя и откинулась.

— С руками, заложенными за голову.

Ее улыбка стала еще шире, и она спрятала руки под прическу. Ворот платья раскрылся, и я смог различить выпуклость ее груди.

— Маха прелестна? — спросила она.

— У нее… маленькие ножки.

— Тебе понравилось, Фелю?

— Не то чтобы… — промямлил я.

Исабель неожиданно встала, сверкнула довольной улыбкой и направилась к фортепиано:

— Ну что, готов?

Мы играли целый час. Страсть к музыке вдохновляла мою душу, лучи невидимого света слепили мне глаза, и в тот момент я поймал себя на мысли, что мой взгляд сфокусирован на Исабель, я откровенно рассматривал ее тело — вздернутый подбородок, упругость плеч, изгиб спины. Меня никогда особенно не волновала реакция других людей, даже если выражение моего лица имело все признаки подобострастия лабрадора-ретривера, ожидающего награду.

Мы закончили играть, Исабель вернулась на диван и приняла позу Махи, указывая мне на пол. Я посмотрел под ноги, полагая, что она что-то обронила. Она повторила свой жест, но уже настойчивее, пока я не понял и не опустился на колено перед ней. Протянув левую руку к ее груди, помедлил, пока она, выгнув спину, не придвинулась ко мне, приглашая провести пальцем по просторному вырезу платья.

— Они грубые, — сказала она, закрыв глаза.

Я ответил недоуменным ворчанием.

— Твои пальцы.

— Да, мозоли, — пробормотал я, пытаясь дышать спокойно. — От прикосновения к струнам.

Она рассмеялась, уловив в моем голосе животное нетерпение. Это на мгновение привело меня в чувство. Она же не унималась, подняла блестящее белое платье выше колен, и я придвинулся ближе.

— И это ты считаешь компенсацией потерянного времени? — спросила она.

— И это ты называешь частными уроками? — ответил я, пытаясь повторить ее уверенные интонации.

Я был благодарен за все, что она знала, и за все, что она позволяла. Мы молчали несколько минут, пока ее дыхание не стало таким же прерывистым, как мое.

— Другой рукой, — простонала она.

— Что? — не понял я, потянувшись к ее рукам.

— Да не моей. Твоей, — сказала она нетерпеливо. — Своей правой рукой.

Она тяжело дышала, изгибалась, а я, повинуясь ее пальцам, направлявшим мои, осмелился под слоями шелка и хлопковой ткани дотянуться до мест, о существовании которых прежде даже не смел думать.

Она, не переставая стонать, подсказывала мне, что делать, но я ничего не соображал, не хотел соображать, пока в какой-то момент, переходя на музыкальный итальянский, она просто не прокричала фразу, которую я не мог не понять: «Adagio!»То есть медленно.

Наконец она задрожала и стиснула крепко колени, сжав на секунду мою руку. Я подумал, что сделал ей больно или вообще что-то не то, но мечтательное выражение ее глаз вселило в меня уверенность. Она потащила меня на диван, и тут я оказался на ней.

Все было окончено, толком не успев начаться. Мое удовольствие длилось всего несколько секунд, пока его не смыло потоком смущения. Я начал соскальзывать с нее, застегивая брюки, но она притянула меня обратно.

— Как и во всем, в этом деле важна практика, — сказала она.

— Но это должно продолжаться дольше.

— Стремительность хороша однажды, но сейчас время для более медленной части. Как в сонате.

— Так это часть наших музыкальных занятий?

— А что говорил мой отец?

— О, пожалуйста, не говори о своем отце, — простонал я и попытался прикрыть ее обнаженную грудь, которая и в самом деле походила на грудь герцогини Альбы, разве что была мягче. Исабель решительно пресекла мои попытки одеть ее.

— Не просто сотрудничество, а два голоса, сливающиеся в один. Вот что он говорил. Именно этому я намерена научить тебя.

На этот раз рассмеялся я, но ее лицо оставалось серьезным.

— Если ты не будешь знать, когда подождать, а когда поторопиться, как другому доставить удовольствие, ты не станешь ни хорошим любовником, ни хорошим музыкантом.