Я осталась ради приличия. Я присела на камне и улыбнулась новым знакомым. Такие же худые и бледные, как Гормхул, но мне показалось, что чуть помоложе. Лицо одной было сильно повреждено, похоже, ей когда-то сломали кости, потому что нос у нее был расплющенным, а нижняя челюсть неровной. Нижние зубы выдавались вперед, а потому она нечетко произносила слова, когда говорила.

— Тотиак, — пробормотала она, — с Малла. Остров на юге…

И она умолкла. Вторая ничего не сказала. Она уставилась в землю, положив подбородок на колени. В ней было больше грусти, чем я, наверное, когда-либо видела, и Гормхул прошипела:

— У этой нет языка.

— Нет языка?

— У нее есть язык, но она не говорит. Не может. От потрясения у нее отнялась речь.

— Потрясение?

— Лодка перевернулась. Луйрак. Из Тирей. И все вокруг нее утонули, они цеплялись за ее волосы, руки мертвого человека держались за ее юбки… Все утонули, кроме нее.

Это было совсем не хорошо — сидеть наверху Темной горы с этими женщинами, которые были такими странными, жили такой дикой жизнью, что даже Кора не позавидовала бы им. У них в очаге валялись обглоданные кости и перья, со стороны отхожего места ветер доносил дурной запах. Там не было даже закутка для сна — только скалы и узел из грязной ткани. Никакой травы, кроме моей белены. Я увидела ее, сидя на камне.

Гормхул смотрела на меня. Смотрела, как впервые, — словно, может, знала меня, а может, и нет.

— Ты изменилась, — сказала она мне так, будто это ей не по нраву.

Я нахмурилась:

— Нет.

Я выглядела по-прежнему. В отличие от нее. Это она изменилась, как мне показалось. Около рта появились болячки. Шелушащиеся коросты в уголках рта осыпались хлопьями, когда она говорила, — все из-за зимы. Я подумала, что окопник может ее вылечить.

— Ты другая, — сказала она. — Семена были посеяны везде, и наверх они выходят сквозь землю…

Странные слова. Я покачала головой. Тотиак издала звук, который обычно издает Бран, когда вылизывается, — а она ела что-то с ладони. Ее нижняя челюсть сильно вихлялась, а щеки были острыми из-за сломанных костей.

Я проговорила:

— Это из-за хорошей погоды. Кажется, за прошедшие две недели я видела больше народу, чем за всю свою жизнь. Люди рыбачили в Кое. Ткали. Я видела мальчиков, которые тренируются с мечами, и…

Гормхул сказала:

— Мародерствуют.

— Мародерствуют?

— Ага. Крадут. Рискуют. Вот что они делают…

Она знала, о чем говорила. Она ковыряла языком в ямках, оставшихся от зубов, словно усиленно думала, и возможно, так оно и было. Но у нее были ветхие мозги, ослабленные беленой и возрастом, — я уверена в этом.

— Они будут брать и брать. Они пригонят сюда больше скота. Дерн. Лошади… Это приведет их к гибели в конце концов, — сказала она, — это воровство. А младший — худший из воров. Твой.

— Мой?

— Твой. Его семя растет, как и его грабежи. Эти коровы с Глен-Лайона… Он нашел их у реки, на водопое, и взял в сумерках. Ох, с ним беда. Дикие сердца. Все было в огне, как его волосы, и прошлым летом его заковали в кандалы в Инверлохи за его дела, а королева пришла освободить его. Сама королева! Она не протянет долго. Она сильнее, чем ее муж, но чума унесет ее…

— Гормхул, — сказала я, — о чем ты говоришь?

Она посмотрела на меня:

— Ты знаешь… — Потом еще: — Маленькая свеча ярче горит там, где, кроме нее, нет свечей…

И она перевела взгляд с меня на Раннох-Мур, и смотрела, как тени облаков скользили по скалам.

— Ты придешь ко мне, — сказала она, — когда завоет волк.

Я покачала головой:

— Волк?

Вот теперь это стало настоящей бессмыслицей.

— Когда прозвучит его зов. Ты вернешься…

— Волк? — У меня мелькнула мысль. — У тебя есть дар предвиденья?

— Волки долго не задержатся. Нет-нет…

Я подвинулась:

— Он есть у тебя? Дар? Гормхул?

Она встала и принялась бродить как потерянная среди камней и отбросов, теребя в руках мертвую птицу и нашептывая что-то под нос. И я чувствовала в ней странную силу. Наверное, это белена смутила ее разум и наполнила его видениями. А может, это из-за своего роста и старости она кажется такой загадочной, такой мудрой.

Скатившись по камням и направившись домой, я прошла мимо человека из Ахтриэхтана, который копал торф в долине. Я подкралась к нему. Очень тихо спросила:

— Коровы. В Укромной лощине. Где они украдены?

Он меня понял:

— Глен-Лайон. Северо-восток.

Но откуда она узнала об этом? С ее сломанной, затуманенной беленой жизнью?

Я очень плотно обхватила себя руками, скрючившись у огня в ту ночь.

Дар предвиденья. Даже вы, сэр, слышали о нем — о том, как человек может прозревать грядущее, может видеть его и знать, каким оно будет. Кора билась в судорогах на полу. Она выгибала спину, и когда это проходило, она сжимала ладонями голову и говорила: «Кажется, у меня шея висельника» или «Бойся телят с отметинами…» Я думаю, так она увидела «северо-запад». Увидела веревку и поняла: «Вперед!»