Игоряша тем временем гладил меня по руке и смотрел с нежностью и тревогой:

— А что, ты теперь будешь финансово от меня совершенно независима? Ты для этого в школу идешь?

— Ну вроде того. И посмотрим, как там с физруками, может, кто и сгодится на что.

От моего грубого армейского юмора Игоряша раскраснелся и тут же прижал к себе Настьку, которая слушала весь разговор, делая вид, что именно сейчас ей нужно искать рядом с нами какой-то куклин сапожок.

— Мама хочет нас бросить, понимаешь, Настёныш!

— Ребенку хрень не говори. — Я поправила Настьке заколку. — Иди, спроси у Никитоса, сделал ли он математику, если нет — проверь и помоги. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула Настька, глядя на Игоряшу. — Я сама ничего не поняла там…

— Вот вместе и разберитесь!

Мне показалось или нет, что Игоряша с Настькой моргнули друг другу, как старые добрые друзья? Вот только хорошо это или плохо? Хорошо.

— Я иду в школу, чтобы реализовать себя.

— Книжек тебе не хватает? Ты себя разве не реализуешь в книжках?

— Лишь отчасти. И денег мало. Так тоже будет мало, но стабильно. Еще мне будут носить конфеты, растворимый кофе, чай, а если очень повезет, то постельное белье, карточки в «Л'Этуаль» и подарки из «Икеи». Да, и у меня будет много цветов на Восьмое марта. А не только твои бордовые розы и белые хризантемы. Которые пахнут ничем. Пустотой. За которой ничего нет. Ненавижу их.

— Ладно, — вздохнул Игоряша. — Я понял. Я знал, что наступит этот момент.

— Радуйся, что школа. Я буду рядом. И там мужчин почти нет.

— Да? А в какую школу ты пойдешь?

— Не знаю пока. Где мужчин побольше. Физруков, военруков…

— Военруков сейчас ведь нет, кажется…

— Тогда физиков. Зря ты из школы ушел, Игоряша. Был бы у тебя сейчас шанс.

— А так нет?

— А так — нет.

Игоряша, как обычно, совершенно не воспринимал моего юмора. Он расстроился. Но зато юмор хорошо воспринимал неожиданно нарисовавшийся Никитос.

— Мама в мою школу пойдет! — сказал он и хлопнул сидевшего Игоряшу по плечу. — Не переживай! Я за ней присмотрю, в случае чего! У нее есть защитник, понял?

Я пихнула зарвавшегося Никитоса, но он в запале даже не заметил моего пинка.

— Начищу репу физруку, если он будет к ней приставать!

— Видишь, что дети за тобой повторяют! — грустно сказал Игоряша и опять сгреб Настьку, примостившуюся к нему.

— Я — учитель русской словесности по диплому, дети за мной повторяют хотя бы на хорошем русском языке. Даже если мысли так себе. «Начистить репу» — древний фразеологизм, словарь Даля, том третий, страница 331.

— Правда? — восхищенно спросил Игоряша.

— Конечно, нет, — засмеялась я. — Так, всё, диспут окончен. Народ далее безмолвствует.

— Мам, — посерьезнел Никитос и взял меня за руку. — Ты что, правда, к нам в школу пойдешь работать? Кем? Главной учительницей?

— Завхозом. Или дворником, успокойся.

— Нет, не дворником, — вмешалась молчавшая все время Настька. — Тебе тяжело будет, мамуль. Ты худенькая. Лучше поваром. У нас очень злая повар тетя Маша. Орет так, что я есть не могу. И невкусно готовит.

— Да мне дома готовить надоело! Все-таки я пойду учительницей. Самой главной. Потому что русский язык — самый главный предмет в школе. Чтобы читать, математика не нужна. А чтобы считать, русский язык нужен. А литература тем более. Ага? А сейчас — кто со мной идет в пиццерию?

— Я-а-а-а-а-а! — радостно взвыл Никитос и изо всей силы пнул Игоряшу. — Папандрелло! За мной!

Вот хорошо или плохо, что мальчик относится к папе как к младшему брату? Тупому и слабому? Плохо. Виновата я.

— Нормально с отцом себя веди, ясно? — прошипела я и больно ущипнула Никитоса.

Он в ответ чмокнул меня, стукнувшись изо всей силы носом об мой подбородок.

— О-о-о-о! — Он яростно потер нос. — Ясно!

— Мам, что мне одеть? — Настька доверчиво смотрела на меня Игоряшиными прозрачно-голубыми глазами.

Может, мне полюбить Игоряшу через тридцать пять лет нашего знакомства и через девять лет после рождения общих детей? Тогда Настька не будет меня невольно раздражать.

— Надеть, Насть, не «одеть». Надеть. Что угодно. Чтобы не холодно, не мокро. Не тугое, не малое, не грязное. И покрасивее.

— Кофточку?

— Да, кофточку, — вздохнула я и пошла помогать Настьке.

Она же девочка. Она должна любить хорошо одеваться. Это я хожу в одних и тех же черно-серых обтягивающих джинсах и покупаю новые, как две капли воды похожие на старые. И меня все равно в них безнадежно любит Игоряша. Но девочки должны по-настоящему красиво одеваться. Моя мама одевалась красиво, нарядно. Со всякими кружевами, воланами, воротничками, брошками. А я — наверно, из чувства противоречия — наряжаться не люблю. Говорить об одежде не люблю, мне скучно. Еще скучнее ходить по магазинам, выбирать, примерять, чувствовать себя идиоткой в странных модных одеждах…