Шрифт:
Теперь, глядя в глаза майору Нечипоренко, Иван Павлович размышлял: что с ним делать? Стоит ли отпустить? Завязать глаза и вывезти под Ребровицу? Нет, решил наконец, в жизни все непредсказуемо и даже в трехмиллионном городе бывают случайные встречи. Зачем же рисковать? А если финал ясен, можно говорить с майором открытым текстом…
Сказал:
– Значит, ты, майор, утверждаешь: милиция ориентируется на местную банду?
– К сожалению, ошиблись.
– И там, вокруг Ребровицы, вынюхивают все твои шпионы?
– Информаторы.
– Выходит, твои стукачи вышли на кого-то?
– Села прочесываем. Без грузовиков не обошлось, да и технику из контейнеров где-то спрятать надо. Расспрашивали людей: той ночью кто-то мог увидеть что-то подозрительное…
– А кто, майор, у тебя на Узловой работает?
– Вот вы куда нацелились… Не выйдет, ничего у вас не выгорит: станция большая и охрана не дремлет.
Иван Павлович оглянулся на Коляду.
– Гриша, – попросил, – подогрей майора еще немного. Прилепи ему снова утюг, а то что-то с памятью у него стало…
– Чего вы хотите? – дернулся Нечипоренко.
– Как человека спрашивал: кто из твоих субчиков на Узловой? Неужто забыл?
– Младший лейтенант Грабовский и сержант Ватуля.
– Их задание?
– Поддерживать порядок на станции. Задерживать преступников и подозрительных лиц. Охранять грузы.
– И все это – на двоих?
– Кадров не хватает.
– Точно, не хватает, – развеселился Луганский, поскольку сам факт недоукомплектования милиции лил воду на его мельницу. – Как там по инструкции? Ночью твои милицианты должны на путях околачиваться?
Нечипоренко сообразил, куда гнет этот ненавистный тип.
– Это входит в их обязанность, – ответил, не отводя глаз. Понял: ему уже живым отсюда не выйти, и надо достойно уйти из жизни. – А младший лейтенант Грабовский и сержант Ватуля – сотрудники дисциплинированные.
– Знаем ваших, – недобро усмехнулся Луганский, – как начальство припрется на Узловую, крутятся вокруг, если же нет никого, дрыхнут, гады, на вокзале. Диван в дежурке есть? – подморгнул Нечипоренко.
– Конечно.
– С твоими кадрами все ясно.
Иван Павлович потянулся, разминаясь, зевнул и обратился к Коляде:
– Надоел мне этот майор, Гриша. Скучно мне с ним и паленым от него смердит. Отпускаем?
Коляда с любопытством смотрел на Луганского. Догадывался: дурака валяет и, словно подтверждая эту догадку, Иван Павлович отозвал Григория в соседнюю комнату. Там велел:
– Вывезите его за город и в лесу… – махнул рукой. – Отпускать нельзя.
– Закопать?
– Где-то в соснячке – густом, чтобы никто не набрел.
– Будет сделано, шеф!
Они возвратились в большую комнату, и Луганский громко приказал:
– Завяжите майору глаза. Выкинете где-то на дороге возле Ребровицы. И немедленно назад.
– Сделаем, шеф, – вытянулся Коляда по стойке «смирно».
А Сидоренко уже раскручивал веревку, которой майор был привязан к кушетке.
ЗИЦПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЛУТАК
Яровой взглянул на человека, которого впустил в его кабинет Винник, и остался доволен. Внешне импозантен: небольшое брюшко, седоватый с глубокими залысинами, в роговых очках, придававших его лицу солидность и значимость. Взгляд суровый, движения неторопливые, какие-то приторможенные: скорее всего дуб дубом, но выглядит пристойно.
То, что нужно!
Леонид Александрович еще раз внимательно осмотрел его и вынес приговор: «Так тому и быть…»
Яровой указал Лутаку на кресло возле письменного стола. Сам устроился напротив, подал гостю сигарету.
– Курите?
– Ого, «Кент»… – удивился тот. – Богато живете.
– Как-то устраиваемся… – Яровой бесцеремонно пустил дым Лутаку прямо в лицо. – И вы станете курить такие же, если договоримся.
– Не возражаю.
– Тогда слушайте внимательно. Я беру вас на службу, но предупреждаю: могут возникнуть сложности…
– Альберт Юрьевич говорил мне.
Яровой скривился: зачем Винник лезет не в свое дело. Но больше ничем не выказал свое неудовольствие. А впрочем, может, это и к лучшему. Хотя бы потому, что у Лутака было время обдумать ситуацию и принять решение.
– Выходит, вы в курсе, – сказал. – То есть, знаете, чем все может кончиться?
Лутак кивнул, и Яровой подумал, что у этого типа крепкие нервы: ведь знает, что светит ему в будущем…
Яровой позволил себе улыбнуться, но улыбка вышла какой-то кривоватой, похожей на гримасу.