Шрифт:
— Тебе отсюда, от человеческой хитрости, не вырваться! Здесь ты найдешь свой конец! — сказал ястреб и улетел.
На другой день ястреб снова пролетал над аулом и спустился проведать беркута. Однако его на холме уже не было. На приколе висел обрывок веревки.
А высоко в небе ястреб увидел черную точку, делавшую широкие круги.
«Все же моя работа вернее и безопаснее», — решил ястреб и стал летать над аулом, отыскивая беспечного, неосторожного цыпленка. Облюбовав себе одного, ястреб камнем упал на него и только что хотел подняться вверх, как на него набросилась курица с взъерошенными перьями и так его теребила, что ястреб не мог от нее вырваться.
Это заметила хозяйка курицы, схватила полено и ударила ястреба, — тот и ноги протянул.
Круживший под облаками беркут своим зорким глазом видел печальный, бесславный конец ястреба. Но что он в это время подумал — точных сведений мы не имеем…
ОТ СОСТАВИТЕЛЯ
«Чингиз-хан» — первая книга трилогии В. Яна об «ордынских нашествиях». О зарождении се замысла писатель рассказывал: «…Около полувека назад (в конце 1903 года. — М. Я.), пересекая восточный угол Великой персидской соляной пустыни Дешти-Лут, что значит «Лютая пустыня», я был поражен обилием развалин селений и городов. Ехать приходилось по голой, выжженной солнцем безводной пустыне. Изредка попадались кочевья арабов и белуджей, их похожие на распластанные крылья летучих мышей черные шерстяные шатры. По склонам пустынных гор кое-где паслись стада баранов и коз.
Однажды, во время ночлега в степи, подошедший к костру задумчивый седобородый пастух, опираясь на длинный посох, по обыкновению вязал на спицах серый шерстяной чулок, и так объяснил причину множества развалин: «Ты не думай, ференги (иноземец. — М. Я.), что всегда у нас было так пусто и печально. Раньше страна наша была богатой и многолюдной. С гор в ущелья стекали чистые холодные ручьи, орошая посевы и сады счастливых мирных жителей, процветали различные ремесла искусных мастеров… Но через эти земли прошли ненасытные завоеватели и все залили кровью убитых мирных скотоводов и землепашцев. От горя и ужаса напитанная кровью земля сморщилась и высохла. От пролитых слез вдовиц и детей она стала соленой. По этим равнинам промчались воины Искендера Великого, «потрясателя мира» Чингиза, хромого Тимура, хана Бабура, Надир-шаха… Здесь пролегал великий путь переселения народов, теперь здесь дорога скорби и слез…»
Пастух стоял, покачивая головой, возле горящего костра. Его тень, падая на отвесную гладкую скалу, вырисовывалась гигантским силуэтом восточного кочевника в остроконечном шлеме, а посох казался копьем. Я подумал тогда, что. быть может, на этой же скале, некогда, так же отраженные багровым светом костра, вырастали силуэты воинственных «потрясателей» народов Азии…
Тогда у меня впервые зародилась мысль написать роман о нашествии завоевателей, прошедших с победой по землям мирных жителей, оставивших после себя груды развалин и неугасающую ненависть в памяти немногих уцелевших, в котором центральной фигурой стал бы один из таких могущественных восточных деспотов.
Эта мысль меня преследовала много лет, но реальное осуществление она получила только с того момента, когда мои скитания по равнине Вселенной заменились странствиями по страницам бесчисленных книг, собранных в тихих залах Государственной Ленинской библиотеки в Москве».
«…Меня не раз спрашивали, почему из образов великих завоевателей Азии я выбрал именно Чингиз-хана? и как, на чем я построил его образ? Здесь виноват случай… Много лет тому назад в путешествии по Северному Ирану, новый 1904 год мы встретили в пустыне, отметив его наступление залпом из винтовок и скромным пиршеством. Эта новогодняя ночь, морозная и тихая, которой начался год, оказавшийся роковым для России, стала знаменательной и для меня. В эту ночь под утро я увидел странный сон.
Мне приснилось, что при входе в свою юрту сидит Чингиз-хан. Он сидел на пятке левой ноги, руками охватив правое колено. Пригласил меня сесть рядом, и мы стали беседовать. Неожиданно он предложил мне побороться… «Ты же меня сильнее?» — «А мы попробуем», — ответил он спокойно. И мы стали бороться в обнимку, по-русски, переступая с ноги на ногу. Я почувствовал, как Чингиз-хан могучими объятиями начинает гнуть мне спину, сейчас переломит хребет!.. «Что делать? Как спастись?..»— подумал я во сне. — «Ведь сейчас будет мой конец! Смерть! Темнота!..». Но счастливая мысль осенила меня: «Ведь это только сон! Нужно проснуться!..» И, сделав усилие, я проснулся. Пустыня спала. Не было Чингиз-хана, пронизывающего взгляда его колючих глаз. Но с этой минуты образ завоевателя стал для меня живым…»
О начале работы над этой темой автор записал в дневнике: «… Пришла новая глава в моей работе.В «Молодой гвардии» (Издательство. — М. Я.)мне сказали: «Вы предложили тему повести «Чингиз-хан». Какая грандиозная тема! Она охватывает половину земного шара. От Китая до Венгрии. Во сколько времени можете ее написать?» — «Месяц — лист». — «А не можете ли писать лист в полмесяца?.. Начинайте работать немедленно!» Дан размер — 12 листов. Срок — февраль… Итак, фигура высокого монгола, умом и волей охватившего всю Азию, выплывает передо мной… Как написать книгу— в виде повести с приключениями выдуманных лиц или биографии — полной массовых сцен?..» [140] (15.VIII.34). «…описать ли всю жизнь Чингиз-хана или ограничиться одним периодом, даже эпизодом его жизни? Я пришел к выводу, что необходимо изучить возможно подробнее всю его жизнь и эпоху, обстановку, в какой он находился. А эпизод выбрать наиболее близкий и значительный для советского читателя— вторжение армии Чингиз-хана в Среднюю Азию, на те земли, где теперь живут народы советских республик…»
140
Здесь и далее цитируются: дневники В. Яна за 1934–1950 гг.; конспекты лекций и бесед с читателями, статьи «Как я работал над своими книгами», «Историческая достоверность и творческая интуиция», «Создание исторического образа Чингиз-хана», «Как я работал над повестью, Батый»», «Александр Беспокойный (Невский) и Золотая Орда», «История и современность», «Над чем я работаю». — Архив В. Яна; В. Ян «Путешествия в прошлое», журнал «Вопросы литературы», 1965, № 9.