Шрифт:
— Я же сказал, что он безумный, — пробормотал тюремщик.
— Говори, говори дальше, — приказал, задыхаясь от волнения, император.
— Со мною вместе к этой стене были прикованы восемь человек: один патер, провозгласивший в церкви, что наш великий император трижды проклят его святейшеством папой Григорием, и призывавший богомольцев также проклинать нашего благодетеля Фридриха Второго. Затем два удальца, в пьяном виде бранившие в таверне нашего милостивого покровителя. Один морской пират, два купца, обманывавшие народ, аптекарь, продававший зелье для вызывания дьявола, и, наконец, монах, ходивший по базарам, проповедуя, что настали последние времена и в мир явился антихрист в лице императора Фридриха.
— И все они были казнены?
— Нет. Хуже. Они умерли здесь от уныния, от слез, от того, что разучились смеяться, постепенно видя смерть одного за другим, а я, ослепленный по милости императора, от этих ужасов был избавлен. Все они бранили и проклинали того, кто посадил их на цепь в подземелье, а я его восхвалял и благодарил за щедрость, сочиняя и записывая радостные песни.
— Записывал? — удивился император. — На чем же ты писал их?
— Я их записывал осколком кремня на заплесневелой стене. Теперь я знаю, что они не умрут, что они останутся жить после моей смерти, и юноши и девушки будут повторять их.
С удивлением слушал император речь старика. Он приказал факельщику подойди поближе и пытался прочесть каракули, выцарапанные на стене дрожащей рукой слепого. Записей было много, но известковые капли, медленно стекавшие по стене, смывали драгоценные строки.
— Мне трудно прочесть твои песни, — сказал император. — Время их быстро смывает. Может быть, ты их помнишь? Скажи нам ту, в которой ты восхваляешь императора Фридриха за милость, оказанную тебе. Как все это необычайно, — шепотом промолвил он, обращаясь к камергеру.
— Конечно, я помню многие свои песни. Слушай! — И старик с глубокой взволнованностью и страстью прочел:
Великим ты себя считаешь, император. А слышен ли тебе насмешки тонкой свист? Безжалостный тиран, надменный триумфатор, В народе шепчутся: «Он дьявол, Антихрист». В исканьях же твоих заслуги несомненны: Востока дивный мир открыл ты для веков, Переведя канон бессмертный Авиценны И в школы пригласив арабских мудрецов. Ты выжег мне глаза. Замкнув в темнице тесной, Меня послал ты в мир незримый и чудесный, Куда пришли Гомер, Анакреон, Спартак… В безумстве грез моих они, приняв участье, Беседами со мной давали столько счастья, Что стал лазурным днем мой долголетний мрак.Изумленный пламенной речью узника, Фридрих прошептал:
— Я «безжалостный тиран, надменный триумфатор»? Однако! Он говорит со мной и непочтительно, и дерзко… Правильно я наказал его. — И, обращаясь к старику, он сказал: — Прочти мне еще твои стихи.
— Хорошо. Слушай:
Она вошла ко мне… Светился нимб волос Вокруг лица ее с алмазными глазами, Меня коснулся шелк благоуханных кос, И грязный, влажный пол покрылся вдруг цветами… Я осязал тепло ее атласных рук, И жарких, жадных уст к устам прикосновенье, И не было в тот миг на свете страшных мук, Каких не принял бы, чтоб удержать виденье. Я снова молод был, беспечен, полон сил, Свободен, как орел, и я ее просил: «Не уходи, побудь, желанная, со мною!» Но, тая медленно, как тучка в вышине, Она с улыбкою шепнула нежно мне: «Я снова возвращусь. Ведь я зовусь мечтою».— Какой неукротимый, несгибаемый старик, — проворчал император и сказал узнику: — Ты больше не останешься в этой сырой яме. Камергер Иоахим, прикажи расковать Пьетро де ла Винья. Приставь к нему писца, которому он продиктует свои песни. Затем принеси их мне. Я тебя прощаю, Пьетро де ла Винья. Твоя волшебница мечта снова к тебе прилетела и широко открыла двери в новую, счастливую жизнь. Я возвращаю тебе свободу.
Через день Фридрих получил первую часть песен, записанных усердным секретарем со слов ослепленного канцлера-поэта.
А еще через день император призвал камергера Иоахима и сказал:
— Я прочел все песни, сочиненные Пьетро де ла Винья. Это непокорный, слишком самостоятельный ум. Такие песни мне не нужны, и они опасны, волнуя простой народ. Но я обещал ему свободу и не откажусь от своих слов.
Согласно повелению императора, в подземную темницу отправились камергер Иоахим с письменным приказом смотрителю дворцовой охраны, опытный кузнец с клещами и молотом для того, чтобы расклепать кандалы, брадобрей, слуга-араб с ведром теплой воды, мылом и мочалкой и второй слуга с чистым бельем, одеждой и башмаками.
Слепой узник встретил гостей спокойно и покорно предоставил себя в их распоряжение для мытья, стрижки и переодевания. Когда Пьетро де ла Винья был уже в нарядной бархатной одежде, вымытый, красиво обстриженный и, главное, свободный, без цепей на ногах, он попросил на короткое время оставить его одного, чтобы он мог подумать и прочесть необходимые молитвы перед вступлением в новый, счастливый период своей жизни.
Все вышли из камеры и ждали в коридоре, тихо переговариваясь. Ждать, однако, пришлось долго. Наконец Иоахим приоткрыл дверь и с криком бросился в камеру. Все последовали за ним и увидели, что бывший великий канцлер лежал на полу с разбитой головой: он сам размозжил ее о каменную стену. Кровь залила все его лицо. Он сжимал в руке обломок камня, а на стене, на плесени, появилась новая нацарапанная надпись: