– С чем трагедия? – тупо переспросил Семен Модестович, рассматривая в руках подмастерья нечто, напоминающее фартук.

– Ул’вей – это второе, невидимое тело, оно у каждого имеецца. Как бы… – Он незатейливо почесал в затылке. – Как бы отражение человека на первом небе. Быват, что с самим человеком все в полном ажуре, а ул’вей обессилел совсем, занемог, или злые духи на него напали, помяли. Ну, тут уж и человеку плохо становицца, а отчего-почему – ни один дохтур тебе не разберет, потому как причина не здесь, а на первом небе. Усек?

Семен Модестович не мог решить, кто из присутствующих его пугает больше – шаман своим непонятным молчанием или говорливый Ленька обыденностью действий и пояснений. Сказки так не рассказывают! У актеров областного ТЮЗа и у гадалок на привокзальной площади была одна общая черта: текст они декламировали напевно, адресно, щедро приправляя его прочувствованностью и таинственностью интонаций. «В одном темном-темном лесу» и «Ай, золотой, вижу беду на твоем пути» для Семена Модестовича звучали практически одинаково. Это даже если не брать в расчет то, что в обоих случаях произносимый текст был хорошо подготовленной и отрепетированной ролью. Молодой же подмастерье шамана комментировал мимоходом, бесхитростно смешивая в одну кучу ажур, коленкор, духов и некое отражение на первом небе. Такое начало сказки не интриговало, а ошеломляло. Если это актеры, шарлатаны, призванные играть на публику, то гнать их в шею за недостоверность! Но на актера деловитый Ленька походил меньше всего. Складывалось впечатление, что он абсолютно серьезно относится к происходящему, что подготовка и предстоящий ритуал действительно имеют для него смысл, отличный от того, в который верилось Семену Модестовичу. Так плотник готовит свои инструменты, так рыбак налаживает снасти, и обоим им глубоко плевать, насколько достоверными выглядят их действия в глазах наблюдателей, – уж они-то знают, как надо плотничать и рыбачить, а если публика разочарована – так ничего с этим не поделаешь.

– Ты токма эти вешши руками не трогай, хозяин. Смотреть смотри, а трогать без дела токма я могу, потому как я нынче нетоц.

Честно говоря, прикасаться к предметам у Дягиля не было ни малейшего желания. Наверное, в каком-нибудь этнографическом музее пришли бы в восторг при виде бубна или загадочного фартука, но для него это были всего лишь чужие ветхие, грязные, засаленные вещи. Да, древние, занятные и по-своему красивые, но трогать их… Незамысловатый рисунок на бубне практически совпадал с вышивкой на фартуке: солнце и месяц в верхней части, символические фигурки людей в нижней. В центре – карикатурное изображение то ли распластанной ящерицы, то ли пляшущего вприсядку человечка: кружок обозначал голову, овал – живот, руки-палки широко расставлены, ноги-палки согнуты, пальцы растопырены, черточки-волосы торчат в стороны и вверх.

– Почему у него волосы дыбом стоят? – поинтересовался Семен Модестович, будто это было самым важным сейчас.

Ленька оглянулся, проследил за взглядом агронома, понял, о чем он спрашивает.

– Это не волосы, это мысли! – с некоторой обидой в голосе ответил он. – Вишь, тут семь слоев неба, а это – Дог, Первый шаман. Тоись он как бы между простыми шаманами и небесами. А мысли его как бы пронзають весь мир. Дальше первого неба простые шаманы обыкновенно не ходють, трудно туды добрацца, да и надобность редко быват, но ежельше нужда случаецца – просят Дога, чтобы он подмогнул, чтобы сам дальше сходил и разобрался.

– Божество, что ли, такое?

– Да ну какое божество, хозяин? – снисходительно улыбнулся Ленька. – Боги – оне в верхнем и нижнем мире обитають, а Дог – шаман. Не простой, конечно, а особливый. Сильный очень. Великий. На седьмое небо ходил, научился жить среди духов. С богами, кстати сказать, спорил, кой-кому даже пи…лей навалял.

Оттого что час был поздним, да еще из-за усталости, вызванной нервным напряжением, из-за обсуждения каких-то потусторонних вещей и особенно почему-то из-за покоробившего матерного слова Семен Модестович как-то вдруг отрешился от реальности происходящего. Пусть все идет своим чередом, а он вот тут присядет, передохнет немножко…

Шаман меж тем зашевелился, неуловимым движением развязал пояс, скинул поргу на руки подскочившего «оруженосца». Мгновение спустя Ленька поднес тяжелый халат, запахивающийся сзади. Сверху-донизу халат был испещрен изображениями ящериц, волков, оленей, гагар и орлов, рукава перевиты тонкими веревочками с узелками, цепочками, узкими ленточками с нанизанными кое-где бусинами, камешками и медвежьими когтями. Шаман протянул руки, как обычно это делают хирурги, когда на них надевают стерильную одежду. Подмастерье шустро продел его руки в рукава, обернул халат, затянул сзади кожаные шнурки. Поверх Ленька приладил «фартук», осторожно опустил на голову шамана металлический обод с закрепленными по кругу перьями, сверкающими висюльками и соболиным хвостом. Вмиг старец из коренного жителя Крайнего Севера превратился в вождя или жреца племени индейцев из кино с Гойко Митичем в главной роли.

Задымился пучок травы в эмалированной миске, рядом на лавке возникла деревянная фигурка гагары с черным пером, тут же Ленька аккуратно разложил ситцевый носовой платочек, еще раньше принесенный Семеном Модестовичем.

С первым ударом колотушки о бубен реальность дрогнула – словно на миллиметр-другой сдвинулась невидимая пленка, покрывающая стены, пол и каждый предмет в доме. В комнате будто бы сделалось темнее, дым все плотнее заполнял пространство, его горький запах дурманил, ритмичные звуки бубна доносились словно издалека… Контуры расплывались, вещи меняли свои очертания, углы кривились, потолок вдруг оказался высоким-высоким, сухой холодный ветер обжег лицо, гигантский нетоц в галифе и ватнике прошел мимо, нагнулся к гигантской голландке, зачерпнул горсть золы – какую горсть?! Целую тачку, тракторную тележку, самосвал золы зачерпнула ладонь размером с сельсовет!

– Ей бы самой надобно золу-то взять, – оглушительно пророкотали небеса Ленькиным голосом, – ну да раз ситуяция критическая, я, надо быть, сам…

Зола с грохотом просыпалась на простыню, поляну, футбольное поле носового платка, затем чьи-то кривые коричневые пальцы связали углы хитрым узлом. Ленька стащил с матери одеяло.

«Если нетоц стаскивает одеяло, а шаман завязывает золу в платочек, – пытался рассуждать Семен Модестович, ощущавший себя крепко выпившим, – то кто же стучит в бубен?»