Поэтому я решаю сесть рядом с ним на пол прямо здесь, в туннеле. Я жестом приглашаю его устроиться рядом с собой. И говорю ему чистую правду:

— Я не хотела, чтобы ты возненавидел меня.

Он смотрит куда-то в пол и выдает:

— А я не питаю к тебе никакой ненависти.

— Правда?

Он хватается пальцами за шнурки. Вздыхает. Качает головой.

— И мне совсем не нравилось все то, что они говорят про тебя, — сообщает он мне, но уже гораздо тише. — Другие мальчики. Они говорят, ты вредная и гадкая, а я им сказал, что нет. Я говорил, что ты спокойная и милая. И что у тебя очень красивые волосы. А они мне не верят и думают, что я вру.

Меня как будто ужалили в сердце. Я шумно сглатываю.

— Ты и вправду считаешь, что у меня красивые волосы?

— Почему ты убила его? — спрашивает меня Джеймс. Он широко раскрыл глаза, он готов выслушать меня и понять. — Он что же, хотел сделать тебе что-то плохое? Ты испугалась?

Перед тем как ответить, я несколько раз вдыхаю и выдыхаю.

— Ты помнишь, — начинаю я, чувствуя себя при этом не слишком уверенно, — что Адам тебе рассказывал про меня? Ну, то, что, когда я прикасаюсь к кому-нибудь, это вызывает сильную боль?

Джеймс кивает.

— Ну так вот, что-то в этом роде и произошло, — говорю я. — Я коснулась его, и он умер.

— Но почему? Почему ты трогала его? Потому что ты хотела, чтобы он умер?

Мое лицо становится фарфоровым. И я чувствую, как оно раскалывается на кусочки.

— Нет, — отвечаю я, мотая головой. — Но я тогда сама была еще девочкой, года на два постарше тебя. Я не понимала, что я делаю. И я не знала, что могу убивать людей одним только прикосновением. Это было в магазине. Он упал, а я хотела помочь ему подняться на ноги. — Долгая пауза. — Это было не нарочно, несчастный случай.

Некоторое время Джеймс молчит.

Он смотрит на меня, потом на свои кроссовки, на колени, подтянутые к груди. Наконец, на землю, после чего начинает говорить:

— Прости, что я так злился на тебя.

— Прости, что не рассказала тебе сразу всю правду, — шепчу я в ответ.

Он кивает. Чешет кончик носа. Смотрит на меня:

— Значит, мы снова будем друзьями?

— А ты хочешь быть моим другом? — Я часто моргаю, чтобы прогнать жалящие глаза слезы. — Ты меня не боишься?

— А ты будешь делать мне больно?

— Никогда.

— Тогда почему я должен тебя бояться?

Я смеюсь в основном потому, что мне не хочется расплакаться. Я киваю ему снова и снова, не в силах остановиться.

— Да, — говорю я, — давай снова будем друзьями.

— Хорошо, — отвечает он и поднимается со своего места. — Потому что я больше не хочу в столовке сидеть за одним столиком с теми мальчишками.

Я тоже встаю и отряхиваю пыль со своего костюма.

— Тогда питайся вместе с нами, — предлагаю я. — Ты можешь подсаживаться за наш столик.

— Отлично. — Он кивает. Потом снова смотрит куда-то в сторону. Тянет себя за мочку уха. — А ты знала, что Адам постоянно ходит такой грустный? — И он обращает ко мне взгляд своих синих глаз.

Я не могу говорить. Не в состоянии выговорить ни единого слова.

— Адам говорит, что ему грустно из-за тебя. — Джеймс смотрит на меня так, будто ждет, что вот сейчас я скажу что-то такое, что опровергнет его слова. — Ты ведь тоже случайно причинила ему боль, да? Его переводили в медицинский отсек, ты об этом знала? Он болел.

Мне начинает казаться, что сейчас я распадусь на составные части, прямо здесь и сейчас, но этого почему-то не происходит. Я не могу ему лгать.

— Да, — говорю я Джеймсу. — Я случайно сделала ему больно, но теперь… теперь я к нему не подхожу. А поэтому я больше не могу причинить ему боль.

— Тогда почему он все равно грустный? Если ты больше не делаешь ему больно?

Я мотаю головой, сжимаю губы, потому что не хочу плакать и не знаю, что ему ответить. Похоже, Джеймс все понимает.

Он внезапно обнимает меня.

Обнимает меня. Прижимается ко мне и просит меня не плакать, потому что он верит мне. Он верит в то, что я причинила боль Адаму случайно. И тому маленькому мальчику тоже. Потом внезапно добавляет:

— Только сегодня будь осторожна. И надери им задницы как следует, ладно?

Я поражена. И не только тем, что он употребил грубое слово, но он впервые сам коснулся меня. Я стараюсь не нарушать этого контакта по возможности дольше, но мне кажется, что мое сердце растаяло окончательно и теперь плещется где-то на полу крохотной лужицей.