Все это…

Все это заставляет меня испытывать какую-то томящую боль повсюду.

Он отрывается от меня и тяжело дышит, его рука проскальзывает под мягкую материю моего костюма, и он такой горячий, и его кожа такая горячая, и мне кажется, что я уже об этом говорила, но я этого не помню, я сейчас так далеко и не сразу понимаю то, что он говорит мне.

Но он что-то говорит.

Его слова, хриплые и глубокие, звучат у меня в ушах, но я ничего не улавливаю, кроме бессвязных слогов, состоящих из гласных и согласных звуков, и все это перемешивается у меня в голове. Его сердце стучит так громко, словно рвется из груди и хочет соединиться с моим. Его пальцы следуют по секретным местечкам моего тела. Они скользят вниз по шелковистой ткани моего костюма, вниз и вниз к бедрам, к коленям, потом вверх и вверх, и теперь я думаю о том, а вот можно ли в реальности лишиться чувств, но при этом находиться в сознании, и теперь я понимаю, что такое гипервентиляция легких, или мне просто это кажется. Но вот он подтягивает нас вместе назад и ударяется спиной о стену. Теперь он крепко держит мои бедра и еще теснее прижимает меня к себе.

Я задыхаюсь.

Его губы уже целуют мою шею. Его ресницы щекочут меня где-то под подбородком, и он снова что-то говорит, что-то такое, что очень похоже на мое имя, и он целует мою ключицу снова и снова, потом мое плечо, и его губы, его губы и его руки — они ищут все изгибы и впадинки на моем теле, и его грудь вздымается, когда он вдруг останавливается, тихо выругавшись, и произносит:

— Боже, как с тобой приятно!

И в тот же момент мое сердце отправляется на Луну в одиночку, без меня.

Я люблю, когда он говорит мне такие слова. Я люблю, когда он говорит мне, что ему нравится, как я чувствую его, потому что это противоречит всему, что я слышала за всю свою жизнь, и мне хочется взять его слова и положить их себе в карман просто для того, чтобы время от времени трогать их и убеждаться в том, что они действительно существуют.

— Джульетта.

Я уже не могу дышать.

Я с трудом смотрю вперед и вижу только идеал и совершенство момента, но даже и это теперь не имеет никакого значения, потому что он улыбается. Он улыбается так, как будто кто-то привязал звезды к его губам, и он смотрит на меня, он смотрит на меня, как будто я для него — все, и мне хочется заплакать.

— Закрой глаза, — шепчет он.

И я ему доверяю.

Поэтому я послушно их закрываю.

В этот момент он целует их один за другим. Потом мой подбородок, нос и лоб. Щеки. Оба виска по очереди.

Каждый

сантиметр

моей шеи,

и

он отстраняется от меня так быстро, что ударяется головой о грубую стену. Тут он выдает несколько метких словечек, но потом замолкает. Я застыла, я поражена, и мне вдруг становится страшно.

— Что случилось? — шепчу я и сама не понимаю, почему я так неожиданно перешла на шепот. — Все в порядке?

Адам старается сдержаться, чтобы не поморщиться, но он при этом тяжело дышит и, запинаясь, произносит: «П-прости», — держась при этом за голову.

— Это… то есть я подумал… — Он отворачивается и прокашливается. — Я… я думаю… я подумал… мне показалось, будто я услышал какой-то шум. И я подумал, что кто-то хочет сюда войти.

Разумеется.

Адаму здесь нельзя находиться.

Парни и девушки живут в разных крыльях в «Омеге пойнт». Касл говорит, это делается для того, чтобы девушки чувствовали себя в полной безопасности и им было комфортно у себя в комнатах, и в особенности потому, что у нас общие туалетные комнаты, поэтому в основном у меня с этим нет никаких проблем. Было бы не слишком приятно принимать душ со стариками. Но нам при этом очень трудно выбрать время, чтобы остаться вдвоем. И даже если мы его тайком находим, мы постоянно волнуемся, что нас могут обнаружить.

Адам прислоняется к стене и морщится. Я протягиваю руку, чтобы потрогать его голову.

Он вздрагивает.

Я застываю на месте.

— С тобой все в порядке?..

— Да. — Он вздыхает. — Я просто… то есть я хочу сказать… — Он трясет головой. — Я не знаю. — Он замолкает. Его глаза. — Я сам, черт возьми, не знаю, что со мной.

— Эй! — Я дотрагиваюсь пальцами до его живота. Ткань его рубашки все еще теплая от жара его тела, и я стараюсь не поддаться искушению и зарыться в нее лицом. — Все в порядке, — уверяю я. — Ты просто проявил осторожность.

Он улыбается, но улыбка получается какой-то грустной:

— Я говорю не о голове.

Я внимательно смотрю на него.

Он открывает рот, но потом закрывает. И снова открывает:

— Я хочу сказать… то есть… вот это все… — Он указывает рукой на себя и меня.

Но он не договаривает. И не смотрит на меня.

— Я не понимаю…

— Я теряю рассудок, — говорит он, вернее, шепчет, как будто сам не уверен, что произносит вслух эти слова.

Я смотрю на него. Я смотрю и моргаю и пытаюсь подобрать слова, которые не нахожу и не могу высказать.

Он трясет головой.

Потом резко хватается рукой за свой затылок, но выглядит при этом таким смущенным, а я не могу понять почему. Адам не смущается. Адам никогда не смущается.

Когда он наконец начинает говорить, голос у него становится хриплым:

— Я так долго ждал, чтобы быть с тобой. Я хотел этого… Я хотел тебя так долго, и вот теперь, после всего…

— Адам, о чем ты го…

— Я не могу спать. Я не могу спать, и я думаю только о тебе… все время, и я не могу… — Он замолкает. Прижимает ладони ко лбу. Крепко зажмуривается. Поворачивается к стене, и я не вижу его лица.