Эмма позвонила Майклу после завтрака и попросила его дождаться Эллисон. Следующей она позвонила Эллисон и попросила ее забрать Майкла по дороге. Эрик, который стоял возле телефона, вручил ей свернутый листок бумаги. Она развернула его. Это был адрес.

– Что это?

– Адрес Марии Копис. Ее телефон отсутствует в списке.

– Как ты достал его?

– Не спрашивай.

Она почти робко записала телефон.

– Что-то не так?

– Я боюсь.

– Чего, в самом деле?

– Она взмахнула адресом в воздухе. – Мы не понимаем, что делаем, – сказала она ему, будто это было необходимо. – И если мы пойдем, позовем мать Эндрю, потащим ее на Роуэн-авеню и даже не доберемся до ее сына, это причинит ей боль без толку.

– А если мы доберемся до него как-нибудь, а ее там не будет, в этом будет толк?

– Что-то вроде того.

– Мне кажется, ты слишком много думаешь.

– Почему?

– Потому что тебе первой необходимо, чтобы она была там.

Поработай над этим. – Добавил он.

– Мне кажется, что мы сможем завлечь ее туда только единожды.

Чейз появился из кухни.

– Эрик, тарелки?

– Не беспокойтесь о тарелках, – сказала Эмма обоим.

– Что? Я готовлю, он моет. Это – правило.

– Ты не обязан готовить, а он не обязан мыть.

– Если я не хочу слушать скулеж Чейза всю неделю, мне придется помыть. – Он вернулся на кухню. Эмма последовала было за ним, но Чейз перегородил проход, став в проеме.

– Чейз, я помогла тебе приготовить, и могу помочь ему помыть.

Но выражение лица Чейза перешло в улыбку, в сопровождении шутки, делая его лицо настолько чистым, что было трудно предположить, что оно вообще что-то выражало.

– Я понимаю, что Эрик увидел в тебе. В каждом из вас.

– И что в этом плохого.

– Для нас? Ох, кое-что есть. Это напоминает нам о жизни, которой у нас нет. – Его лицо напряглось, челюсть сжалась, когда он закрыл глаза. – Моей сестре, – сказал он, все еще не открывая глаз, – ты бы понравилась. – Что-то изменилось в нем. – Эллисон напоминает мне мою сестру. Тот же непредсказуемый характер. Моя сестра сказала бы, черт, то же самое, что она сказала вчера вечером. Но, – добавил он, медленно открывая глаза, – она бы выпорола меня.

Она сглотнула.

– Чейз, – она потянулась, чтобы дотронуться до него, но остановилась. – Твоей сестры... нет в живых.

Он пожал плечами, сминая драпировку шелковой рубашки.

– Нет. – Он отвернулся, а затем снова повернулся к ней. – Ты права.

Ты не знаешь, что делаешь.

– Я знаю.

– Разве ты не знаешь? Это может убить тебя.

Вспоминая жар огня, она кивнула.

– Это также может убить всех, кто будет рядом с тобой. Твоих друзей.

Майкла, Эллисон.

– Эми?

– Я не думаю, что что-нибудь может убить Эми. – Он поморщился. – Послушай, ты – та, кто ты есть. Я не могу говорить о тебе вне этого – и я не Эрик. Я не буду даже пытаться, потому что, в отличие от Эрика, у меня нет надежды. Но Майкл и Эллисон не такие, как ты. Ты втягиваешь их в это, а у них нет защиты. Ты должна подумать об этом, – добавил он, – потому что ты, кажется, заботишься о своих друзьях.

– Они... они хотят мне помочь. – У нее пересохло во рту.

– Малыш тоже хочет играть посреди дороги. Я не говорю, что тебе делать, Эмма. Я указываю, что это сопровождается потерями.

– Но ты и Эрик не некроманты, а ты делаешь это все время.

– Эмма, что ты собираешься попробовать? Мы никогда не пробовали такого. И кто мы? Это наша жизнь. Если бы Майкл и Эллисон прожили бы наши жизни, они бы не были твоими друзьями. – Он выругался. – И, так или иначе, это не стало бы менее опасным для них.

– То есть... ты хочешь сказать, что ты и Эрик подвергаетесь опасности?

– Каждый там находится в опасности. – Он взглянул так, будто хотел сказать больше, но не сделал этого, и в этот раз, когда он повернулся и пошел на кухню, он больше не оборачивался.

Майкл и Эллисон прибыли менее чем через полчаса. Лепесток был во власти Майкла через две секунды, после того как входная дверь открылась – Эмма знала это, потому считала. Она могла бы оттолкнуть их двоих от дверей для того, чтобы Эллисон могла полностью войти в дом, не переступая через руки-лапы Майкла и ротвейлера, но Эмма воспользовалась минутой, чтобы понаблюдать за ними. У Майкла, вероятно, была бы истерика, если бы кто-то подошел к нему и лизнул в лицо, но он только поморщился, когда ротвейлер сделал это. А Эллисон знала, что дыхание собаки пахло неприятно.