— Зато артель и отхватила самую чистосортную землю, — не утерпел Митенька.

— У тебя это место болит.

— А ты рад, что отхряпал у мужиков самую удобь.

Алексею хотелось наброситься на этого ненавистного, с зеленым лицом и злыми, острыми глазами, Митеньку, выбросить его в окно или подмять и сжать ему горло, но, пересилив себя, он раздельно произнес:

— Мы тебе нищего припомним. Ишь ты, полтины не пожалел, агитатора нанял.

При упоминании о нищем мужики обернулись к Митеньке и насмешливо глядели на него, ожидая, что он ответит. Но Митенька покачал головой, а сказать ничего не мог.

Парамон сбавил голос, подошел ближе к столу, уставился на Алексея страшными, как две раны, трахомными глазами.

— Как же, Матвеич? Послал бы я своего мальчонку в подводы.

— Вот что, дядя Парамон. Кричишь ты с чужого голоса. В подводы поедешь. Мы составим список из бедноты и середняков, которые будут зарабатывать на извозе. Одно вам говорю: на артель нужно равняться. Артель уже под яровое вспахала, контрактацию заключила, а вы в затылке чешете да Митек слушаете. Бросьте с ними возиться. Не сыпьте песок в артельное колесо, не то…

— Заест! — хлопнув дверью, успел крикнуть Митенька.

— Убежал сухой, — вздохнул кто-то.

— Хлеб небось прятать будет.

— Не спрячет! — успокоил Алексей. — Со дна моря достанем.

На дранке сегодня «завозно». К вечеру пришел Лобачев и, оглядывая стоявшие в подъезде подводы с мешками проса, ни к кому не обращаясь, заявил:

— Эй, люди… Кому охота, ночуй, а кто по бабе тоскует — домой.

— Что так, Семен Максимыч? — спросили его.

Лобачев будто не слышал. В пыль, где возился Афонька, крикнул:

— Останавливай лошадей! На нынешний день довольно!

Афонька, смахнув рукавом пыль и блестки ракуши с потного лица, удивленно посмотрел на Лобачева.

— Небось оббили бы, хозяин, успели. Зачем людям ночевать? У них дома дела.

— И мы не двужильные…

Что случалась редко, сам принялся тормозить топчан. Барабан, перейдя с визга на глухой рокот, гудел все реже и тише, лошади ленивее стучали копытами по бревнам круга.

— Все ободрали? — спросил только что вошедший Карпунька.

— Тебя забыли.

— У меня шкура толста, барабан не возьмет.

— Завтра тебе работать, — уставился на него Лобачев.

— А он? — указал Карпунька на батрака.

— Лошадь — и та отдыхает.

Мужики, приехавшие из соседних деревень, оставив возы в широком сарае дранки, повели лошадей к знакомым, чтобы у них и самим ночевать. Афонька сел верхом на мерина, взял повод от другой лошади и с дранки — домой.

Ставя лошадей в конюшню, он никак не мог понять, почему вдруг, ни с того ни с сего, подобрел хозяин.

«Беспременно волк в Дубровках сдох», — наконец, решил он.

За ужином еще больше удивился. Обычно кормили его раньше или после, а тут с какой-то особой, никогда не виданной им заботливостью хозяин посадил Афоньку рядом с собой. Заглядывая в лицо, весело похлопал по спине и ложку сам подложил. От такого небывалого внимания Афоньке стало стыдно, он виновато оглянулся на сидевших за столом. И совсем уже поразился, когда хозяйка вынула из шкафа бутылку горькой и передала ее Лобачеву.

— За чье здоровье? — решился опросить Афонька, принимая из рук хозяина чайную чашку водки. — С какой радости, Семен Максимыч?

— А ты пей! — кивнул Лобачев. — Поработали — вот и радость. Небось намаялся за день. Эка, сколько возов отпустили! Руки-ноги, чай, гудут?

— Не привыкать нам, — ответил Афонька, нюхая водку. — Ну, хозяин, коль такое дело, за твое здоровье. Пошли тебе бог добра да две бочки серебра.

— Гни веселее.

Отужинав, хозяин, как бы между прочим, сообщил:

— Завтра ты, Афонька, весь день свободен. Сам себе хозяин.

Афонька заморгал глазами. Хотя и охмелел, но у него мелькнула мысль: «Расчет готовит. Мотри-ка, за этим и подпаивает». Но Лобачев, видя смущение Афоньки, добавил:

— С этого дня по воскресеньям ты больше не работаешь. Твой выходной день. Отдых по декрету…

Спал Афонька в бане. В это утро никто к нему не стучался в дверь и не слышал он злых окриков хозяйки. Когда поднялся, высоко стояло солнце. Неловко было войти ему в избу, чувствовал себя в чем-то виноватым перед хозяевами. Потянуло на дранку. Туда, не завтракавши, и отправился. В знакомом шуме и пыли возился Карпунька, чьи-то женщины вертели сортировку. Афонька опытным глазом заметил, что у мерина, ходившего в кругу, очень коротко подвязан повод. Малейшее неверное движение — и он оборвет его. Оборвет, тогда с испугу метнется в сторону и ухнет в провал круга. А там — прощай лошадь: ногу переломает. Сказал об этом Карпуньке. Хотел было сам поправить, но тот сердито остановил его: