— Слушай-ка, — с удивлением заметил Алексей, выше подбирая ноги, — как будто Левин Дол еще глубже стал?

— Новые ключи открылись на Полатях, — правя лошадью, которая ушла по брюхо в воду, ответил дядя Мирон. — Мы тут, Алеша, измучились с ним, с проклятым. Все колеса поломали, все телеги перековеркали.

— Зачем же телеги ломать? Мост строить надо.

— Эка! Мо-ост! Разь тут напасешься мостов? Весной все унесет и сох не оставит. Да и так еще сказать, некому взяться. Убытку много.

— Больше убытку несете, коль телеги ломаете.

— С этим не считаемся.

У самого въезда в село, у кладбища, навстречу бежали ребятишки.

— Скорее, скорее, дядя Мирон, там ждут его!

— Откуда узнали? — поразился Алексей.

— А с какой стороны ветер дует?

— С Алызова.

— По ветру чуют.

Еще больше удивился Алексей, когда возле избы увидел толпу людей.

— А ведь правда, ветром весть принесло!

Напоследок дядя Мирон, деловито нахмурив брови, стегнул лошадь, она дернулась, и подвода, чуть не задев за сруб колодца, въехала в расступившуюся толпу.

Алексей спрыгнул с телеги, отряхнулся. Смущенный взглядами толпы, не знал, идти ли ему в избу, или сначала снять корзину. Выручил старик отец. Выйдя на крыльцо, он, отирая руки и одергивая посконную, видимо только что надетую для встречи сына рубаху, медленно спустился, не торопясь подошел к Алексею, молча протянул ему руку, пожал ее и, чего никак не ожидал Алексей, вдруг жалостливо сморщил старческое лицо. Целуясь, сквозь слезы прошептал:

— Сынок, сынок, видно, совсем ты забыл про меня!

— Что ты, тять… Вишь, вот приехал, — чувствуя, как сжимает горло, пробовал улыбнуться Алексей.

— Заждался я тебя, сынок. Умирать бы пора, да смерть где-то застряла.

— Подожди, отец, кликать ее, поживешь.

Брат Кузьма, обросший густой бородой и намного постаревший, подошел к Алексею как-то боком, неловко сунул руку и, глядя вверх, на конек своей избы, проговорил:

— Ну, с приездом.

Тут же, отпугнув ребятишек от телеги, снял тяжелую корзину и, словно боясь, что у него ее отнимут, торопливо понес в избу.

Поздоровавшись с теми, кого угадал и кого не узнал, Алексей прошел в избу. Первым делом его поразило обилие ребятишек. Они были один другого меньше и все белокурые.

— Чьи это? — поздоровавшись со снохой, кивнул он на них.

Сноха закраснелась и несмело ответила:

— Наши с Кузьмой.

— Сколько же их у вас?

— Всех-то восемь. Шесть тут вот, а двое на улице.

— Ну-ну… — невольно проговорил Алексей.

А чья-то баба, стоявшая в дверях, весело заметила:

— Ты погляди, какие все славные.

Другая живо подхватила:

— Чего же не родить нам, чай, землю делят по едокам. — Потом бойко Алексея спросила: — Ты сколь времени дома не был?

— Шесть лет.

— Так вот и есть. При тебе у нее двое были, а тут по одному клади на каждый год.

— Это еще гоже, по одному, — подхватила первая, — а вон у Авдони баба — что надо. За три года-то шестерых родила.

— Как так? — удивился Алексей.

— Эдак. По двойне.

— Чай, не нарошно она. Это порода такая бывает, — разъяснил кто-то.

Все эти племянники и племянницы во все глаза глядели на Алексея, ожидали подарков. Он вынул из узла пакеты с конфетами, пряниками, разные дудки, свистелки и начал раздавать.

Но не успел он разделить, как уже вместе с радостными восклицаниями поднялся крик, свист, драка и плач. Оказалось, что кто-то у кого-то отнял пряник, другой откусил конфетку, третий успел изломать дудку.

Сноха, несколько смутившись и искоса поглядывая на корзину, жадно следила за Алексеем. Она тоже ждала подарка. Ей Алексей подарил отрез материи. Торопливо выхватив его из рук, она, воровато оглянувшись, скрыла отрез материи под фартук и побежала в мазанку. Весь вечер не в меру хлопотливо суетилась, старалась угодить деверю. Кузьме привез рубаху, штаны и огромные, на толстых выпуклых гвоздях, американские ботинки. Тот отнесся к подарку как к должному и сухо сказал жене:

— Прибери.