— Будет зря-то, — успокоил он. — Может, насчет работы.

— Гляди, работы… Скрутит он.

— Вожжи лопнут.

И Перфилка в сопровождении вестового направился в совет.

— Здорово! — весело обратился Перфилка к Скребневу.

— Здравствуй, товарищ, — мягко ответил Скребнев. — Садись на табуретку.

— Можно, — согласился Перфилка.

Табуретка под ним заскрипела, он встал, осмотрел ее, подвигал на ножках и заключил:

— Починки просит.

— Ничего, потерпит.

— Плохо сделана. Видать, не в моих руках была.

Скребнев ничего не ответил, а, исподлобья посмотрев на Перфила, спросил:

— Это ты и есть Перфил Федорович Кудрявцев?

— А кто же? — засмеялся Перфилка.

— Почему в колхоз не идешь?

— Да почему… Да как тебе сказать…

— А все-таки?

— На лодырей не работник.

— На каких лодырей?

— На всяких. Разных там.

Скребнев помолчал. Потом тихим голосом принялся увещевать:

— Вот что, Перфил Федорыч, я наедине с тобой хочу поговорить. Советую тебе: не медли. Иначе поздно будет.

— На тот свет отправят?

— Не на тот свет, а себе хуже сделаешь.

— А чего мне будет? Я не кулак.

— Не кулак, это верно, только похуже.

— Как растолковать?

— Подкулачник ты, — вот как растолковать.

Ничего на это не ответил Перфилка. Он же знал, что всех, кто не шел в колхоз, обзывают подкулачниками.

— Вас, индивидуалов, — чуть повысив голос, продолжал Скребнев, — совсем осталось немного. А с тобой, в частности, мы церемониться не будем. С весны мы таких, как ты, выселим на Палати, а там песок.

— Меня, товарищ, вы никакого права не имеете, — грудным голосом заявил Перфилка.

— Что ты там рассуждаешь о праве? О тебе и речи быть не может.

— Какое на меня право?

— Коль хочешь знать, мы даже права голоса тебя можем лишить.

— Э-эва! — удивился Перфилка. — За что бы?

— За это. Ты кто? Говоришь, бедняк? Ну, слушай, кто ты в самом деле.

И, как сказку, начал Скребнев рассказывать Перфилке про всю его жизнь. Вышло как-то чудно: что был Перфилка бедняком, что батрачил у Лобачева — об этом только упоминалось, а то, что он торговал воблой, — стало быть, все-таки бывший торговец, что гнал самогон, — стало быть, враг и хищник хлеба, — все это осталось. Мало того, Скребнев еще добавил, что он, Перфилка, до сего времени задатка на тракторы не внес. Стало быть, совсем противник советской власти. А что агитацию ведет против колхоза, это уже контр.

— Тьфу, черт! — вспотел Перфилка.

Всего досаднее было то, что Скребнев не кричал на него, как на других, не топал ногами. Говорил мягко, ласково, оттого и бесчисленные пороки Перфилкины были бесспорны, убедительны.

Будто молния сверкнула перед глазами и озарила все его хозяйство. Вспомнились аппараты, отобранные милиционерами, купленная лошадь, корова, плуг, починенная изба. Дрожь забила Перфилку. Чуть было не крикнул: «Иду, иду», но прозвучали слова жены: «Мотри, Перфил, скрутит», и твердо отрезал:

— Что хошь, режь меня, все равно не пойду!

— Если так, то и разговор наш окончен, — тихо заявил Скребнев. — Лошадь, нажитую на хищническом истреблении хлеба, мы возьмем, корову — тоже. Тебя на самом законном основании, как бывшего торговца и подкулачника, лишим права голоса. Иди домой, а мне обедать пора. Думал, с человеком говорю…

Скребнев встал, взял портфель, положил маузер и шагнул к двери. Перфилку с табуретки словно сбросило. Потный, красный, с испуганными глазами, он метнулся к Скребневу и схватил его за рукав:

— Товарищ, постой! Товарищ, а ты погодь.

— В чем дело? — спросил Скребнев.

— Я ничего… Я что же… Баба только… — А я — как люди. Раз все туда, я тоже…

— Пойдем в правление.

Скребнев шел впереди, пересекая церковную площадь, а Перфилка, низко нагнув голову, сзади. Наперерез им, торопясь, бежал кривой Сема. Не дожидаясь, когда Скребнев выйдет на дорогу, он направился прямо к нему через сугробы снега, подошел вплотную и, косясь на остановившегося шагах в десяти Перфилку, зашептал: