Алексей не сдержал улыбки. Улыбка его передалась всем правленцам, и они дружно, будто сговорившись, указали на Алексея:

— Вот он!

— Здравствуйте, — протянул руку человек. — Я Скребнев.

— Здравствуйте, я Столяров, — ответил Алексей. — Проходите, садитесь. Мужики, подвиньтесь.

Так как двигаться было некуда, то кривой Сема встал и отошел к шкафу. Скребнев сел против Алексея, положил на колени потрепанный холщовый портфель, вынул из него пачку папирос, взял одну и быстро, словно боясь, как бы кто не попросил его «угостить», сунул пачку обратно. Алексей хотя и заметил такое движение, но плохого в этом ничего не нашел. Наоборот: «хозяйственный, видать».

И мягко, словно извиняясь, спросил:

— Вы не двадцатипятитысячник будете?

— Нет! — быстро ответил Скребнев, дыхнув дымом. — Я уполномоченный рика и райколхозсоюза. Командирован к вам для стимулирования сплошной.

У Алексея улыбка застыла на лице. А Скребнев после недолгого молчания удивленно спросил:

— Вы разве обо мне ничего не слышали?

— К сожалению, нет, — сдержанно ответил Алексей.

По правде говоря, ему надоело видеть все новых и новых уполномоченных, которых район менял часто.

Удивительно, — с недоумением пожал плечами Скребнев и, исподлобья посмотрев на Алексея, добавил: — А я о вас лично, товарищ Столяров, слышал кое-что.

— От кого? — удивился Алексей.

— Агронома Черняева помните?

— Черняева? Да-да, помню, как же. Я столкнулся с ним как-то однажды в деревне Чикли. Где теперь этот чудак?

— Он не чудак. Он очень хороший товарищ, большой организатор и, что редко бывает со специалистами, политически прямолинеен. Тем, что вы с собрания его хотели прогнать, вы совершили большую ошибку. Во-первых, вы дискредитировали его как агронома, во-вторых, фактически сорвали ему проведение производственного плана и провалили стопроцентную коллективизацию деревни Чикли.

— С этим я, товарищ Скребнев, не согласен, — улыбнулся Алексей. — Я не думаю, чтобы вы всерьез стали защищать Черняева. Его тактика льет воду на мельницу кулаков.

— В том и беда, товарищ Столяров, что эти кулацкие мельницы до сих пор существуют. Кулаков давно бы надо ликвидировать, а они у вас процветают.

— Я бы и этого не сказал. Мы раскулачили восемнадцать семейств. Еще намечено…

— Ничего не намечено, — перебил Скребнев. — Вы позорно отстали с раскулачиванием. Давно надо было приступить.

— Как — давно? У нас еще сплошной нет.

— А вы ждете, когда сплошная сама придет? Не понимаете, что именно ликвидация кулачества содействует организации сплошной, а не наоборот.

— Ну, товарищ Скребнев, это… именно вашим словам наоборот.

— Это только значит, что материал, — твердо заговорил Скребнев, — имеющийся на ваше село, подтверждается вами.

— Какой материал? — насторожился Алексей.

— А то, что у вас процветает самый неприкрытый оппортунизм на практике.

— Укажите факты.

— Их очень много. И не среди беспартийных о них говорить. Да и не говорить о них я прислан, а бороться с ними, ликвидировать их начисто. Сейчас предлагаю как уполномоченный рика экстренно созвать закрытое собрание партийной ячейки и на нем в развернутом виде выслушать данные мне директивы.

— Товарищ Скребнев, — тихо, но твердо заявил Алексей, — мы три дня заседаем с планами яровых, мы все очень утомились, многие не ели с самого утра. Я попрошу вас подождать с собранием до завтра. Да и вы только с дороги.

— Это отговорка, товарищ Столяров. Собрание именно сейчас нужно.

— Никаких собраний и заседаний, — раздельно произнес Алексей, — сегодня ночью не будет. Ясно?

— Ясно, — усмехнулся Скребнев. — Так и знал, что на первых же порах встречу к себе враждебное отношение. Факт налицо!

Члены правления, действительно уставшие, молча слушали перепалку. Только Прасковья со злобой крикнула:

— Что за бестолковый человек приехал! С ног, что ли, нам свалиться?

— Довольно! Насиделись! — раздались голоса, и все правленцы чуть ли не с ненавистью посмотрели на Скребнева.

Из этого короткого разговора Алексей почувствовал, сколько возни предстоит ему с этим человеком, если он будет работать в их селе и если его не скоро отзовет райком. Скребнев, видя, что нажимом ничего не сделаешь, согласился.

— Хорошо, товарищи, не настаиваю. Только одно прошу: устройте меня к кому-нибудь на квартиру, но так, чтобы обязательно была отдельная комната. У меня секретные дела будут.