— Говори, говори, — затеребила Дарья его за рукав, и у нее чуть дрогнуло всегда настороженное к Алексею сердце.

— Ладно. Только это между нами. Слышишь?

— Ну, говори же, — не терпелось Дарье, и голос у нее осекся.

— Гляжу на тебя иногда… вот сейчас, например… думаю: как это все вышло?..

Дарья даже шаги замедлила, от волнения тяжело дышала, а он тем же печальным голосом продолжал:

— Смешно, говорю, вышло. Тебе-то, может, и не заметно, а мне каждый раз бросается в глаза. Говорить?

Молча отстегнула крючок на груди у поддевки.

— Ладно. Хотел я тебе сказать вот что: метил тебя, как говорится, бог на мужика, а глядь, баба вышла.

— У-ух! — вздохнула Дарья. — А я и так и эдак: «Что, мол, он?» Индо испугалась. Все?

— Все, — рассмеялся Алексей, довольный своей шуткой и искоса поглядывая на ее взволнованное лицо.

— Ну, коли так, я тебе тоже кое-что скажу, — начала Дарья. — Может, промолчать?

— Зачем молчать, говори…

Они входили в село.

Солнце прихватило верхушку самого высокого клена гореловского леса. Подул легкий ветер, метнул на жесткую дорогу цветные осенние листья. Две бабы шли с пухлыми мешками из леса; в мешках листья. И не понять, ругались ли бабы, или просто громко разговаривали.

Возле крайней избенки суетился мужик: он старательно укладывал в простенки снопы конопли, привязывая их к тонким жердям. Видать, мужик готовился встретить запоздавшую зиму теплой защиткой.

А Дарью знобило. Она крепко прижималась к Алексею, то и дело бросая на него тревожно испытующие взгляды.

Приостановившись, едва слышным голосом прошептала:

— Алешенька, я всамделе понесла.

Он невольно вздрогнул. Он не испугался, нет — вернее, обрадовался, потому-то срывающимся от волнения голосом торопливо проговорил:

— Это ты хорошо сделала!

Проговорил и усмехнулся. Нашел же что сказать: «Хорошо сделала»!

Он крепче прижал ее локоть к себе.

— Как ты узнала? — спросил Алексей.

Сижу у Пашки Сорокиной, и как подведе-от, подведе-от, да под самое сердце. Я индо вскрикнула. Пашка меня: «Ты что?» — «В нутре, говорю, что-то повернулось». Она: «Э-э-э, ты, видать, понесла?» Я испугалась.

— Чего же тебе пугаться?

— Алешенька, говорят, о-ой, тяжело!

— Потерпи.

— Тебе бы, — рассмеялась Дарья. — Только сперва я попробую, а тебе… Иди-ка, в совет звали. Да недолго там.

Слегка толкнув его, она пошла к Прасковье.

Возле совета стояла знакомая — из райколхозсоюза — тележка. Не успел Алексей занести ногу на ступеньку крыльца, как его кто-то с дрожью в голосе окликнул:

— Матвеич, подожди!

Это шел тучный Лобачев. Он размахивал длинными руками и то вскидывал головой круто назад, то опускал ее на грудь.

— Я к тебе, Матвеич, — тяжело передохнул он.

— По какому делу? — не глядя на него, спросил Алексей.

Лобачев настороженно осмотрелся, подошел вплотную и хрипящим шепотом, волнуясь, заговорил:

— До твоего беспокойства опять, уж ругай не ругай. Сам знаешь, какие дела. В чужих хожу, неприкаянным. Ты небось уверился, не чужой я, за что же терзать меня. Гляди, руки. Облезли пальцы от пожара. Мизинец вовсе не сгибается. А беспокойство до тебя по голосу. Вступись, Алеша. Толковал я с приезжим инструктором, а он: «Все дело в председателе». Ну, куда мне, в какую сторону?

— Обжалуй свое лишение, — посоветовал Алексей.

— Кому жалобу писать?

— В округ.

— Э-эх! — махнул Лобачев. — Колгота одна. Мне бы только приговор одобрения.

— Приговора не будет.

— Почему, Матвеич? Нет, ты подумай, нешто я враг? Обсуди-ка. Ведь вот они, руки-то, облезли. Калекой я стал. Пострадал, прямо сказать надо, изувечил себя. За што? Пожар тушил, советское добро спасал. А мне за это: «Ты чуждый классу».

Он назойливо протягивал к Алексею руки.

— На совет не надейся, — решительно отрезал Алексей и шагнул на крыльцо.

Лобачев некоторое время постоял, переминаясь с ноги на ногу, всплеснул руками и ожесточенно плюнул на дверь сельсовета.

Вспомнив, что ему сейчас надо идти к Нефеду, горестно вздохнул. Он к нему ходил нередко и запросто, но сегодня идти — нож острый. Посылал было старуху, но та отказалась, посылал самого Карпуньку, а тот уставился на него и в который раз за эту злосчастную осень напомнил ему о том, о чем бы совершенно не хотелось думать.