Шрифт:
— Грехи… я больше не знаю… в последние годы у меня было мало времени… я всегда стремился только к одному: добросовестно выполнить свой пасторский долг, не думая о себе…
Лица у кардиналов сделались неподвижными. На память им пришли некоторые подробности из времени правления верховного понтифика. Он вдруг издал сухой смешок:
— Я знаю… я был строгим пастырем… многие изнемогали под моим посохом.
Кардинал-исповедник сказал — и его голос прозвучал подобно благосклонному увещеванию судьи, стремящегося выманить признание у бедного грешника:
— Часто вашему святейшеству делали упреки в симонии [53] .
Суховатый насмешливый смешок вновь повторился.
— Если они ничего больше не знают, они пристают с симонией. Они не имеют представления о том, что в казне должны водиться деньги… если собираешься править Церковью и государством как подобает. Они считают само собой разумеющимся… что собор Святого Петра великолепно украшается… они не задумываются над тем, откуда берутся деньги… И если я стремился придать церковному государству новое могущество… разве я старался для себя… для своей выгоды? Нам, Папам, чужды заботы мирских государей о своей родословной, о своей плоти и крови… мы живем и боремся ради великой идеи… ради государства Божьего… Святой… неделимой… Церкви.
53
Симония (по имени волхва Симона, просившего апостолов продать ему дар творить чудеса) — широко практиковавшаяся в средние века продажа и купля церковных должностей в католических церквах.
Кардиналы были в высшей степени удовлетворены этим признанием исповедующегося, а некоторые в знак одобрения даже кивали седовласыми головами.
— При таких похвальных стремлениях, — вновь заговорил д’Акваспарта, — у вашего святейшества наверняка были враги.
— Враги… о да… они еще у меня остались… и останутся… даже после смерти.
— Но перед лицом смерти вы, по примеру нашего Спасителя, должны будете с готовностью простить ваших врагов.
Глаза старика пылали.
— Простить врагов! Это Филипп Французский… Одному Богу известно, как скверно он со мной поступал… Такое бесстыдство… облагать налогами моих прелатов и духовное достояние… взять в плен епископа… и ославить меня как симониста и анти-Папу!
— Вы храбро защищались, святой отец!
Дыхание вырывалось из груди Папы с перебоями.
— Да, правда?.. Рад, если это было замечено. Но разве в борьбе с Филиппом я вышел победителем? Может быть, я бы и одолел его, если бы… его злой дух… Ногаре… этот пес!
— Святой отец, опомнитесь!
— Могу ли я забыть… как это отродье еретика… осмелилось ударить меня в моем собственном замке… словно преступника… да и эти Колонна, эти негодяи…
— Но теперь все это уже позади, святой отец! Вы должны забыть о земном и думать о вечном! Божья заповедь требует, чтобы мы прощали наших грешных братьев.
— И я, раб рабов Божьих!
— Это так, святой отец!
— О, вы не знаете, что у меня на душе!
Исповедник пытался успокоить умирающего:
— Мы очень хорошо понимаем вас, святой отец! И мы, ваши верные кардиналы, на веки вечные порвем, говоря простым языком, с этими злобными Колонна, этими кардиналами-отступниками и всем их родом.
По лицу умирающего промелькнула тень умиротворенной улыбки.
— Но вы, — настаивал кардинал, — стоя на пороге вечности, вы должны простить ваших врагов!
— Хорошо, я прощаю…
— Вы прощаете от всего сердца?
— От всего сердца.
— Всех своих врагов?
— Всех моих… а кто еще принадлежит к их числу? Кроме Филиппа и Ногаре… Божий суд… настигнет Колонна, которые окончат свои дни в изгнании… Кто еще принадлежит к числу моих врагов? Да, да, один, который уже теперь… пребывает в изгнании… и с безумной ненавистью ополчается против меня… Вы тоже знаете его… этого горячего флорентийца… этого Данте Алигьери.
— Этому Данте вы тоже должны простить!
— Дорогой Акваспарта, этого вы не можете требовать от меня… он заклеймил меня симонистом… он выступал против меня в Совете Флоренции!
— Святой отец, не я требую чего-то от вас, нет, Господь требует, чтобы мы простили наших врагов. Всем нашим врагам!
Больной выгнулся вверх, и его костлявые дряблые руки со вздувшимися жилами сжались в кулаки.
— Вы думаете… Данте… когда-нибудь простит мне? Если бы он мог… он поместил бы меня в самый последний круг ада!
Возникло неловкое молчание. Слышно было только хриплое дыхание умирающего.
По сути, кардиналы были согласны с мнением высшего иерарха Церкви. Он действительно напоминал скалу в бушующем море. Но подобные земные чувства должны были здесь молчать. Речь шла о том, чтобы отец христианского мира так ушел в мир иной, как того требовал его сан. Во время происходящего теперь официального акта его святейшество Бонифаций VIII не имел права выходить из роли.
Исповедующий напомнил:
— Подумайте, святой отец, к чему вы призваны! — И, не получив ответа, добавил: — Чтобы вы простили даже своему злейшему врагу, Данте Алигьери!