Но сердце еще какое-то время работало. Ударившая в пол ванны и отскочившая от него кровь забрызгала кафельные стены, перегородку из плексигласа, а забойщик, положив на нее запачканную кровью руку, тер большой и указательный пальцы.

— Вот так, старик… Эта шутка тебе дорого обойдется.

Клапучек втянул подбородок, постучал себя по груди.

— Ты меня имеешь в виду?

Забойщик кивнул.

— А кого же еще? Не смог оглушить как следует плати договорную неустойку, ясно как божий день. Пятьдесят плетей от Общества защиты животных. Давай, киллер, готовься.

На защитных очках шлема тоже кровь, Клапучек хмыкнул, но вид у него был неуверенный.

— Ты спятил? Что я такого сделал? Разве это моя вина, что у вас в проводах вместо тока течет пресная водица? — Он наклонился, выдернул за ухо свиную голову из ведра, зажал ее под мышкой. — И потом, я ухожу. У меня рабочий день закончился.

Загоны опустели, контейнеры для транспортировки скота уехали. В воздухе летал тополиный пух, ветер гнал по асфальту маленькие свалявшиеся комочки. Секретарши покидали бойню, смеялись, размахивали руками, прикладывали их к уху рупором. Повсюду, где стояли припаркованные машины, вспыхивали огни фар.

Клапучек ехал на первой скорости. Перед ними к автобусной остановке шли пять молоденьких женщин, шагали в своих легких пальто вразвалку, царапали каблуками асфальт. Взявшись под руки, они хором пели песню и не хотели уступать ему дорогу, даже когда он погудел. Одна из них обернулась через плечо, улыбнулась, потом вторая, более дерзкая, театрально приподняла бровь, и после этого они запели еще громче.

Клапучек ухмыльнулся.

— Очень мило, а? Как вырвавшиеся на свободу пони. Вон та толстушка, пожалуй, подошла бы мне… — Он объехал группу девушек, вырулил на шоссе. — Как ты, собственно, думаешь, нужна ли мужчине женщина? Я сейчас не имею в виду только постель — для счастья и вообще, а?

Де Лоо опустил стекло. Запах сырого мяса в их машине тут же смешался с ароматом духов и косметики.

— Чувствуешь себя полноценнее, — сказал он. — А вот чтоб для счастья… Этого я не знаю. Возможно, это вообще не так важно — быть счастливым или несчастливым, а? Живешь, и ладно. А потом конец всему…

Клапучек коротко глянул на него краем глаза и нажал на газ, а Де Лоо вытащил газету из кармана с задней стороны сиденья, «Берлинер цайтунг», и раскрыл ее. Поля были исчерканы номерами телефонов, написанных карандашом, он принялся просматривать газетные заметки, прочитал комментарий к политическим событиям, на обороте — дневная красавица, увенчанная терновым венком, а на странице с объявлениями о работе зияло несколько дыр, текст вырезан ножницами или выдран ножом. Он присвистнул сквозь зубы.

— Вот те на! Ты ищешь другое место?

Клапучек мчался на огромной скорости по Колумбия-дамм и резко переходил с одной полосы на другую, свиные туши ездили с места на место.

— Я? С чего ты взял?

По днищу кузова катались головы, а Де Лоо все листал газету; он уже понял — вырезаны были не объявления о найме на работу, а герлы по вызову на обратной стороне.

— Да нет, я просто так, — сказал он. — А куда ты, собственно, едешь?

Чуть высунув язык, Клапучек затормозил перед свалкой, рядом с церковью иоаннитов, и уперся задом в ворота. Взбаламутив лужу, он потянул на себя ручку тормоза.

— Надо навестить тут одну братию… Я быстро.

Он обошел машину, отодвинул в сторону дверь и взял зеленый ящик, забитый до отказа, он даже щеки от натуги надул. Часть здания, прежняя его фасадная сторона, была снесена чуть ли не до самого фундамента, в некоторых помещениях стояла вода, и небо отразилось в толстых стеклах его очков, когда он поднял голову вверх, к часам на церковной колокольне. А затем исчез между двумя насыпанными кучами мусора и щебня, где еще торчали остатки руин, а позади виднелся садовый домик, заросший бурьяном и бузиной. Громко хлопая крыльями, взлетели голуби.

Их тени накрыли страницу газеты. «Пансион „Polska“, — прочел Де Лоо, — массаж с поцелуями, все по-французски. И по низким ценам!» Он перевернул спортивную страничку, услышал, как громыхнула стальная дверь, и глянул в боковое зеркало. Солнце стояло низко за березами кладбища с солдатскими могилами, просвечивало сквозь молодую листву, как сквозь стекло, и золотило стоячую воду на дне подвала, где зеленела ряска и плавали обугленные куски дерева. В разрушенном санузле цвела крапива, а он посмотрел на часы, сложил газету и вылез из кабины.

Засунув руки в карманы, он обошел вокруг развалин и приблизился к садовому домику со стороны заходящего солнца. Канавки из красного кирпича для труб и кабеля — зримый результат запустения; через пустые глазницы окон просматривались три этажа и обгоревшие балки крыши, промеж которых в небо глядело несколько покривившихся печных труб. Ветер лениво трепал длинную полосу отошедших обоев; в одной из дверей, ведших из одной пустоты в другую, еще торчал ключ. Желтая масляная краска по низу стены, над ней отрывной календарь, выше него зеленая краска, кухня, на кафельных плитках выцветшие самоклеющиеся цветочки с этикеток от «Приля». И повсюду в печных дымоходах гнездятся птицы, громко кричат птенцы и широко разевают клювики, завидев подлетающих родителей.