— Чюс [32] , мой мальчик. — Она проводила его до двери, приложила тыльной стороной руку к его щеке. — Ты ужасный миляга. Надеюсь, у тебя есть любовь и она прекрасно это знает.

Вырулив на Херманплац, Де Лоо медленно покатил к перекрестку. На автобусной остановке перед магазином «Карштадт» опять стояла та женщина в черном костюме. В руках она держала светло-зеленую лейку в запаянной пластиковой упаковке. «Мы снова открылись!» — прочел он рекламное объявление на столбе светофора. «Духовник Вальтерхен. Капелла музыкантов. Телефоны на столах. Каждая третья порция шнапса бесплатно!»

На рынке уже закрывали торговлю, выкрикивали бросовые цены, кидали порченые фрукты в сточную канаву. Он включил скорость, но не отжал педаль сцепления. Свежая повязка так и сверкала белизной между козлами лотков и ногами последних покупателей.

Подогнув левую переднюю лапу, собачонка шныряла промеж прилавков, ящиков, мешков, под брезентом и обнюхивала растоптанные овощи, подгнивший виноград, окрасившийся от порченого товара лед. И хотя она хромала, казалось, ее ничто не тревожило, она чувствовала себя абсолютно здоровой и ни на минуту не выпускала из виду, несмотря на сенсационные соблазны на земле, женщину, шедшую на некотором расстоянии и не смешивавшуюся с толпой. Иногда мелькал только мундштук поперечной флейты, торчавшей из рюкзака, один раз она подняла запачканную руку и бросила в капюшон своего свитерочка яблоко. Кто-то сзади сигналил ему, и он нажал на газ.

Запах красок, лака, скипидара. На стене над обогревательным прибором, работающим на ночной электроэнергии по льготному тарифу, несколько плечиков из проволоки, на них носки и посудные полотенца, а рядом со столом, заваленным тюбиками и кистями, запылившийся чугунный пресс. Шмыгая подошвами, художница вышла в прихожую, подержала для него дверь. Белая прядь волос, нежная, как пух, свисала на ее живые глаза и слегка раскачивалась, когда Де Лоо входил. Он опустил сетку с пахнущими смолой поленьями на подставку для зонтов в углу, а женщина подняла руку и смахнула пушинку с плеча его старой армейской куртки.

— Вечером будет, пожалуй, морозец, да?

Он кивнул. Дрожащими пальцами она накинула цепочку, сделала приглашающий жест, и он прошел по изъеденным древесным жучком половицам, прогибающимся под ногами, в жилое помещение — полутемную комнату с окном на задний двор. Кое-какая посуда, электрочайник и горшки с примулами стояли на широком подоконнике зарешеченного окна, выходившего на контейнеры с мусором. На маленьком столике чай. Под чайничком без крышки горящая свеча для подогрева, огонек колеблется на сквозняке.

— Ваша еда за последнюю неделю была очень вкусной. Что это такое было?

Де Лоо с большой осторожностью опустился в соломенное кресло. Плетеное сиденье под подушкой скрипнуло, а между сапогами посыпалась на ковер мелкая соломенная сечка.

— Какое-то рагу, — сказал он. — Думаю, из курицы.

— Очень пикантное блюдо. С карри, да?

У задней стены покрытая на день бледно-розовым велюром тахта, где она спала ночью. Рядом книжный шкаф, набитый альбомами с репродукциями картин, дверца с ромбовидными стеклами лишь прислонена, поскольку давно уже соскочила с петель. Кроме того, вдоль стены размещались еще маленький секретер вишневого дерева и темно-коричневое бюро с гибкой, закрывающейся сверху шторкой, наверху на нем стоял телевизор. Больше ни одного свободного местечка вдоль стены не было, повсюду картины, рисунки, оттиски. С поблекшими подписями и посвящениями давно умерших друзей.

В углу старинная кафельная печь, с золотыми разводами, дымоход заткнут газетами.

— Я мог бы чаще приносить вам кое-что из еды, — сказал Де Лоо. — Этого никто даже не заметит. Каждый день столько всего остается.

Женщина покачала головой. Чай, который она в этот момент разливала, выплеснулся на блюдце.

— Давайте лучше не будем этого делать. — Она подвинула ему корзиночку с печеньем. — Если кто-то начнет готовить за меня, Симон, то в скором времени мне потребуется и уборщица. И тогда — хоп! — я окажусь уже в числе тех, кто нуждается в уходе и опеке… — Она посмотрела на него. Черты ее лица приобрели с возрастом неподвижность, но, когда она улыбалась, ее светлые от природы голубые глаза делались еще светлее, почти как аквамарин. — А у меня еще столько планов!

Он кивнул, отпил чаю и показал рукой на ее мастерскую, располагавшуюся по другую сторону от прихожей. Огромная картина, над которой она работала несколько месяцев назад, все еще стояла прислоненной к стене, но была уже почти заставлена другими работами.

— Нам, пожалуй, пора навести там порядок и высвободить место?

Женщина не ответила; она наморщила брови и, вытащив кончиками пальцев ластик, попавший в корзиночку с печеньем, сунула его в карман рабочего халата.

— Что? — спросила она потом. — Картины? Нет-нет, пусть пока постоят. — Она склонилась над столом, положила ему в чашку кусочек сахара. — Может, ими кто заинтересуется. — И тихо, заговорщицким тоном сообщила: — Вчера тут приходил один почитатель!

— Не может быть! — Де Лоо тоже приглушил голос. — Надеюсь, приятный мужчина?

— О-о, даже не знаю. Я не впустила его. Он хотел видеть все, понимаете? Представился, конечно, даже сказал, откуда родом. Но я не запомнила. Видите ли, сказала я ему, мои картины, собственно, не предназначены для просмотра. Он только засмеялся…

Она откинулась назад, уставилась в пустоту, потеребила отвислую кожу подбородка.

— Впрочем… Его смех был очень милым. Но я больше никого сюда не пускаю. Вы не представляете, сколько разных людей приходило сюда, они заглядывали в поземельную книгу, видели мой возраст и кое-что кумекали себе… Слава богу еще, что упал и разбился телефонный аппарат и нет больше этих идиотских звонков!